— Помни, Эдвард, — голос отца вибрирует от скрытой угрозы, — Господь видит каждое твое помышление. Ад — это не сказка. Это место, где огонь никогда не гаснет, а черви никогда не умирают. Твоя мать ушла туда, где нет боли, потому что была праведна. Но ты... берегись греха.
— Папа, почему Бог забрал Софию? — тихо спрашивает мальчик. — Она ведь тоже была праведна.
Глава I: Процедурная №11
Тяжелая дубовая дверь, оббитая изнутри серой кожей, открывается с неохотным стоном. В нос бьет резкий, холодный запах хлорки, смешанный с тонкими нотами железного купороса и скипидара. Добро пожаловать в клинику доктора Якобсона в Копенгагене. 1908 год.
Посреди комнаты, облицованной белым кафелем, стоит массивная чугунная ванна. В ней, погруженный в ледяную воду по самую грудь, замер Эдвард Мунк. Его лицо, бледное до синевы, напоминает посмертную маску, если бы не лихорадочный блеск глаз. В руках он сжимает камеру «Кодак» — диковинную игрушку, ставшую его единственным союзником в этой белой камере.
Рядом, на низком табурете, сидит доктор Якобсон. Он методично записывает что-то в блокнот, не глядя на пациента.
— Эдвард, вы снова это делаете, — сухо произносит доктор. — Вы застыли в позе Марата. Зачем вам это театральное страдание? Холодная вода должна сужать сосуды и успокаивать нервы, а не превращать вас в героя французской революции.
Мунк медленно поворачивает голову. Его голос звучит глухо, будто он говорит из-под воды:
— Вы лечите мое тело, доктор, но вы не понимаете, что я делаю с образом. Марат был убит в ванне. Он стал символом застывшей боли. Разве не этого хочет от меня публика? Они хотят видеть, как я гнию заживо.
— Публика хочет, чтобы вы выздоровели и продолжали поставлять им свои «ужасы», — парирует Якобсон. — Но вы превращаете саму болезнь в перформанс.
Мунк усмехается, и эта усмешка больше похожа на судорогу.
— Искусство — это не то, что вы видите, доктор. Это то, что вы чувствуете, когда я заставляю вас смотреть на мои раны.
Он нажимает на спуск камеры. Щелчок затвора резонирует в кафельной пустоте, фиксируя очередной кадр для будущей легенды. На полу вокруг ванны разбросаны мокрые листы бумаги. На них — уголь, сангина, тушь. Один и тот же сюжет: мост, кровавое небо и существо, лишенное пола и возраста, чей рот распахнут в немом крике. Вода из ванны заливает края рисунков, заставляя линии плыть, превращая «Крик» в грязное, вибрирующее пятно.
Глава II: Три черных ангела
Чтобы понять, как Мунк оказался в этой ванне, нужно вернуться в Христианию — старое название Осло. Маленький Эдвард лежит в кровати, укрытый тяжелым шерстяным одеялом. В комнате пахнет болезнью и воском. Его отец, Кристиан Мунк, военный врач, чье лицо изрезано морщинами суровой набожности, стоит у окна.
— Помни, Эдвард, — голос отца вибрирует от скрытой угрозы, — Господь видит каждое твое помышление. Ад — это не сказка. Это место, где огонь никогда не гаснет, а черви никогда не умирают. Твоя мать ушла туда, где нет боли, потому что была праведна. Но ты... берегись греха.
Маленький Эдвард смотрит на тени, пляшущие на потолке. Ему кажется, что тени — это и есть те самые черви. Его мать умерла от туберкулеза, когда ему было пять. Любимая сестра София последовала за ней, когда ему было четырнадцать.
— Папа, почему Бог забрал Софию? — тихо спрашивает мальчик. — Она ведь тоже была праведна.
Отец оборачивается, и его глаза вспыхивают фанатичным огнем.
— Пути Господни неисповедимы! Мы рождены в грехе и в муках должны искупать его. Рисуй, если это отвлекает тебя от кашля, но не смей рисовать гордыню!
Мунк рисовал. Он рисовал Софию в кресле, её бледный профиль на фоне темной подушки. Позже эта картина станет «Больной девочкой». Он будет переписывать её десятки раз, соскребая краску ножом, нанося её снова, пытаясь передать ту самую вибрацию уходящей жизни.
— Ты не рисуешь девочку, Эдвард, — скажет ему годы спустя один из друзей по богеме, Ганс Егер. — Ты рисуешь свою вину за то, что ты остался жив, а она — нет. Сделай эту вину своим оружием.
Глава III: Кровавое небо Берлина
1892 год. Берлин. Выставка в Союзе художников. Мунк выставляет свои работы, и город содрогается. Критики брызжут слюной.
— Это оскорбление искусства! — кричат одни.
— Это мазня сумасшедшего норвежца! — вторят другие.
Выставку закрывают через неделю. Мунк сидит в кафе «У черного поросенка» вместе со Стриндбергом и Пшибышевским. Перед ним — рюмка абсента.
— Эдвард, поздравляю, — Стриндберг хлопает его по плечу. — Тебя ненавидят. Это лучший успех, на который может рассчитывать художник. Ты выбил у них почву из-под ног.
— Они не видят сути, Август, — Мунк нервно крутит в пальцах кисть. — Они обсуждают мои мазки, мою технику. Но я не писал технику. Я шел по мосту в Экеберге. Солнце садилось. Небо вдруг стало кроваво-красным. И я почувствовал, как природу пронзил бесконечный крик. Я зажал уши, но крик был внутри.
— Так напиши это, — Пшибышевский наклоняется к нему. — Напиши этот внутренний ад. Сделай его таким громким, чтобы они оглохли.
Мунк начал работать над «Криком». Это не был спонтанный выплеск. Он создавал композицию годами. Он искал ту самую линию моста, которая будет разрезать пространство, как нож. Он подбирал цвета так, чтобы они вызывали физическое чувство тошноты. Оранжевый, синий, грязный желтый.
Он писал «Крик» в четырех вариантах, делал литографии. Он стал настоящим инженером паники. Когда картина была готова, он понял, чего не хватает. Он взял перо и прямо по краске нацарапал: «Эту картину мог написать только сумасшедший».
Это был гениальный ход. Он не ждал, пока его назовут психом — он возглавил это шествие.
Глава IV: Выстрел и витрина
Его личная жизнь превратилась в продолжение его картин. Отношения с Туллой Ларсен напоминали затяжное самоубийство. Тулла, богатая и страстная женщина, хотела замуж. Мунк видел в браке лишь клетку и новую смерть.
— Ты убьешь меня своей любовью, Тулла! — кричал он в их последнюю встречу.
— Тогда я убью себя сама! — она схватила револьвер.
В завязавшейся потасовке раздался выстрел. Мунк вскрикнул, глядя на свою окровавленную руку. Пуля раздробила фалангу среднего пальца.
Спустя неделю в газетах появились заголовки: «Безумный художник стреляет в себя из-за любви!». Мунк читал это, сидя в бинтах, и... улыбался. Он знал, что цена его картин после этого подскочит вдвое. Он стал «проклятым поэтом» живописи, норвежским Байроном с кистью в руках.
Он начал вести себя всё более эксцентрично. Он выставлял свои картины в саду под дождем и снегом, утверждая, что природа должна «дописать» их.
— Пусть они покроются плесенью и грязью, — говорил он изумленным покупателям. — Это добавит им правды.
На самом деле, он просто создавал инфоповод. Каждое его действие было направлено на укрепление бренда «Безумного Эдварда».
Глава V: Возвращение из пустоты
Вернемся в клинику. Прошло несколько месяцев. Мунк выходит из процедурной, уже одетый в строгий костюм. Он выглядит спокойнее, но взгляд остался прежним — пронзительным и холодным.
Доктор Якобсон провожает его до ворот.
— Вы уходите другим человеком, Эдвард. Мы подлечили ваши нервы. Алкоголь и галлюцинации остались в прошлом.
Мунк поправляет шляпу.
— Вы ошибаетесь, доктор. Вы всего лишь почистили клетку. Но зверь никуда не делся. Я просто научился выпускать его по расписанию.
Он возвращается в Норвегию, в свой дом в Экелю. Он живет затворником, но его слава гремит на весь мир. «Крик» становится иконой. Люди вешают его репродукции в спальнях, чтобы чувствовать себя не такими одинокими в своем безумии.
Мунк доживет до 80 лет. Он переживет нацистскую оккупацию, которая назовет его искусство «дегенеративным». Он увидит, как его «Крик» превращается в товар. Но до самого конца он будет помнить ту самую ванну в Копенгагене и тесноту отцовской квартиры.
Однажды, незадолго до смерти, к нему пришел молодой журналист.
— Господин Мунк, все говорят, что «Крик» — это ваше самое искреннее признание. Скажите, вы действительно чувствовали это в тот момент на мосту?
Мунк посмотрел на него, и в его глазах промелькнула искра того самого старого хитреца-ювелира, который знал цену золоту и подделкам.
— Юноша, я чувствовал страх. Но еще больше я чувствовал, что этот страх можно очень дорого продать. Искусство — это мост между моим безумием и вашим кошельком.
Эпилог: 120 миллионов долларов за нервный срыв
В 2012 году на аукционе Sotheby's одна из версий «Крика» была продана за рекордные 119,9 миллиона долларов. Зал аплодировал. Весь мир обсуждал «великое страдание гения».
Но если бы Мунк был там, он бы наверняка стоял в углу, сжимая в кармане свой старый «Кодак», и тихо посмеивался. Он обманул нас всех. Он заставил нас поверить, что его личная гигиена образа и есть объективная истина о человечестве. Он продал нам зеркало, в котором мы видим свой собственный ужас, и назвал это своим лицом.
Был ли он психом? Несомненно. Был ли он гением маркетинга? Безусловно. Но прежде всего он был человеком, который понял: в мире, где тишина пугает больше всего на свете, тот, кто кричит громче всех, становится бессмертным.
А когда вы в следующий раз увидите этот открытый в вопле рот на кружке или чехле телефона, спросите себя: чье именно безумие вы сейчас держите в руках? И не слышите ли вы за этим криком тихий, едва уловимый смех человека, который переиграл саму смерть?
Понравилось погружение в палату №11? Ставьте лайк и подписывайтесь. В следующий раз мы откроем дверь, за которой прячется еще более опасная правда. Помните: в искусстве нет случайных мазков, есть только гениально проданные истории.