Вечер пятницы обычно был тихим. Я возилась у плиты, жарила котлеты, а в голове прокручивала список покупок на выходные. Артёму нужны новые кроссовки – старые совсем развалились, да и подошва отклеилась. Сапоги свои я уже третью зиму донашиваю, но ладно, потерплю. Главное, чтобы у сына всё было.
Звякнул замок, вошёл муж. С порога, даже не разувшись, бросил:
– Мама звонила.
Я обернулась, вытирая руки о фартук. Дима стоял в прихожей, нахмуренный, с телефоном в руке.
– И что случилось на этот раз? – спросила я как можно спокойнее, хотя внутри уже всё сжалось.
– У неё трубы прорвало. Прорвало, понимаешь? Вода по полу, соседи снизу уже ругаются. Нужно срочно пятьдесят тысяч на ремонт.
Я медленно положила лопатку на стол. Пятьдесят тысяч. У нас самой зарплата только через неделю, в кошельке осталось три тысячи до получки, и те отложены на молоко, хлеб и самое необходимое. А ещё у Артёма в понедельник сбор на экскурсию в музей – две тысячи рублей.
– Дима, у нас нет таких денег, – сказала я тихо. – У Артёма экскурсия, ему двести рублей на проезд и билет надо. Я думала, мясо купить, хоть пельменей налепить на неделю…
Он резко обернулся, глаза злые.
– Артём подождёт со своей экскурсией. Ты что, не понимаешь? У мамы ЧП! Там вода, затопит соседей, потом на нас же в суд подадут.
– Это не ЧП, – я старалась говорить ровно, хотя голос предательски дрогнул. – Это твоя мама каждый месяц придумывает ЧП. То трубы, то крыша течёт, то ей скучно одной, то давление подскочило. Мы только в прошлом месяце десять тысяч на её лекарства переводили, а перед этим – двадцать на новый телевизор, потому что старый якобы сломался.
– Заткнись! – рявкнул он так, что я вздрогнула. За стеной у соседей затих телевизор – видимо, они тоже услышали. – Это моя мать. Она меня вырастила, одна поднимала, знаешь, как ей тяжело было? Я перед ней в долгу. И не смей так о ней говорить.
Я молча сняла фартук, повесила на крючок. Подошла к своей сумке, достала кошелёк. Вытащила карточку.
– У меня на карте двадцать тысяч. На молоко, хлеб, на продукты. Бери.
Он выхватил карту, даже не взглянув на меня. Нахмурился, глядя в экран телефона, куда-то тыкал пальцем.
– Мало. У тебя же сбережения есть? На чёрный день откладывала?
Я почувствовала, как к горлу подступает ком.
– Это на Артёма, на летнюю одежду. Он вырастет, ему джинсы новые нужны будут, футболки…
– Купишь потом, – отрезал Дима и через секунду добавил: – Всё, перевёл. Пятьдесят тысяч. Скажу маме, чтобы вызывала мастера.
Он сунул мне карту обратно, даже не спросив, хватит ли нам самим дожить до зарплаты. Развернулся и ушёл в комнату, включил телевизор.
Я стояла посреди кухни и смотрела на остывающие котлеты. В голове было пусто. Только обида жгла где-то в груди, как раскалённый уголёк.
Вечером, когда Артём сделал уроки и мы сели ужинать, он вдруг спросил:
– Мам, а мне к школе рюкзак новый нужен. У Пашки из параллельного класса «адидас», крутой такой, с жёсткой спинкой. А мой уже старый, ручка оторвалась, и молния заедает. Можно?
Я посмотрела на его рюкзак, висевший на стуле. Потёртый, с застёгнутой на булавку молнией, ручка и правда держалась на честном слове. Я перевела взгляд на сына – он смотрел на меня с надеждой.
– Потерпи, сынок, – сказала я как можно мягче. – Сейчас деньги все ушли. Бабушке опять помощь нужна.
Лицо Артёма омрачилось. Он отложил вилку.
– Бабушке? – переспросил он недоверчиво. – Она же нас не любит. Помнишь, в прошлый раз, когда мы к ней приезжали, она сказала, что ты никто, приблуда, и что я тебе в мать пошёл, такая же… она плохое слово сказала. А сама деньги берёт.
У меня защипало в глазах. Я быстро отвернулась к окну, чтобы он не заметил.
– Не вспоминай, – тихо попросила я. – Бабушка старенькая, у неё характер тяжёлый.
– А почему папа её всегда слушается? – не унимался Артём. – Он тебя совсем не жалеет. Вон, у тебя сапоги порвались, ты вторую зиму в них ходишь, а я слышал, как он маме по телефону обещал шубу новую купить.
Я не нашлась, что ответить. Просто погладила его по голове и сказала:
– Ешь давай, а то котлеты остынут.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Дима спал рядом, повернувшись на другой бок, и тихо посапывал. А я думала о словах сына. О сапогах, о рюкзаке, о том, что мы уже год не были в отпуске и даже в кино ходили только по большим праздникам. И всё потому, что у нас вечно нет денег. Они уходят туда – к свекрови, которая живёт одна в трёшке, получает неплохую пенсию, но каждый месяц находит повод вытянуть из нас побольше.
Я вспомнила, как сама откладывала по тысяче-две, когда удавалось урвать лишнюю смену на работе. Как прятала эти деньги в старую книгу, потому что Дима считал, что все доходы должны быть общими, а он лучше знает, на что тратить. И меня осенило: а ведь у меня есть кое-что своё. Небольшая сумма, копившаяся больше года – тайком, по чуть-чуть, когда получалось сэкономить на обедах или подработать сверхурочно. Там было около сорока тысяч. И это были только мои деньги, о которых муж не знал.
В ту минуту во мне что-то щёлкнуло. Я поняла: если я ничего не изменю, мы с сыном так и будем жить в这副 нищете, оплачивая прихоти чужой нам женщины. Дима никогда не поставит её на место. Значит, пора ставить на место себя.
Я зажмурилась и приняла решение. Медленно, осторожно, чтобы не разбудить мужа, я встала, прошла на кухню, открыла шкаф и достала с полки потрёпанный томик Чехова. Между страниц лежал конверт. Я пересчитала купюры – сорок две тысячи. Завтра же открою отдельную карту на своё имя и переведу их туда. А дальше… дальше видно будет.
Я посмотрела в окно на тёмный двор, на редкие огни в соседних домах. Где-то там, в этих окнах, живут обычные семьи. Может, у них тоже проблемы, но они хотя бы могут распоряжаться своим бюджетом. А я? Я – просто кошелёк для свекрови.
Вернулась в постель, легла на самый край и долго лежала с открытыми глазами. В голове созревал план. Не месть, нет. Просто план по возвращению себе и сыну нормальной жизни. Я не знала, как именно буду это делать, но твёрдо знала: так дальше продолжаться не может. Утром начну действовать.
Утро субботы началось обычно. Дима ещё спал, я тихо поднялась, сварила кофе и села на кухне с блокнотом. За окном моросил дождь, по стеклу стекали мутные капли. Я смотрела на свои руки – обветренные, с обломанным маникюром, с маленьким шрамом от пореза, когда в прошлом году готовила салат на день рождения свекрови. Она тогда ещё сказала: "Криворукая, даже нож нормально держать не умеешь".
Я открыла блокнот и написала крупно: ПЛАН. Ниже – столбик цифр. Сорок две тысячи есть. Этого хватит на первое время, но не на то, чтобы реально что-то изменить. Нужно больше. Нужно копить так, чтобы никто не заметил.
Дима проснулся ближе к одиннадцати. Прошлёпал на кухню, хмурый, помятый.
– Кофе есть? – буркнул он, садясь за стол.
– Сейчас согрею.
Я поставила чашку перед ним. Он даже не посмотрел на меня, уткнулся в телефон.
– Мама пишет, – сказал он, помешивая сахар. – Мастер уже пришёл, насчитал шестьдесят тысяч. Говорит, трубы гнилые совсем, менять надо целиком. Ещё десять тысяч нужно.
У меня внутри всё оборвалось.
– Дима, у нас нет десяти тысяч. Ты вчера последние забрал. У нас на еду три тысячи осталось, и те до зарплаты.
– Займи у кого-нибудь, – пожал он плечами, не отрываясь от экрана. – У подруги своей, у Катьки. Или у матери попроси.
У моей матери пенсия двенадцать тысяч, она сама еле сводит концы с концами. Я промолчала. Просто налила себе кофе и села напротив.
– Дим, а может, хватит уже? – тихо спросила я. – Мы столько денег в её квартиру вбухали за эти годы. Ремонт, техника, окна пластиковые поставили, полы поменяли. Может, ей продать ту трёшку, купить однушку поменьше, а разницу себе оставить? Нам бы ипотеку погасить…
Он поднял на меня глаза. Взгляд был тяжёлый, злой.
– Ты что несёшь? Мать из дома выгнать хочешь? Чтобы она в конуре ютилась? Ты вообще человек или кто?
– Я не выгнать, я предлагаю…
– Не предлагай, – отрезал он и резко встал, отодвинув чашку так, что кофе пролился на скатерть. – Ещё раз про маму такое скажешь – пожалеешь. Поняла?
Он ушёл в комнату, громко хлопнув дверью. Я сидела и смотрела на коричневое пятно, расползающееся по светлой ткани. Потом встала, взяла тряпку, промокнула. Скатерть была испорчена. Как и утро. Как и вся моя жизнь.
Артём вышел из своей комнаты, заспанный, взлохмаченный.
– Мам, что случилось? Папа кричал?
– Всё хорошо, сынок, – улыбнулась я. – Иди завтракать.
За завтраком я смотрела на него и думала. Ему двенадцать лет. У него впереди школа, институт, взрослая жизнь. А мы живём как на пороховой бочке. Любой каприз свекрови – и наш бюджет летит коту под хвост.
В понедельник, как только муж ушёл на работу, я начала действовать.
Первым делом я сходила в банк и оформила карту на свою девичью фамилию. Положила на неё те самые сорок две тысячи. Теперь это были мои деньги, до которых Диме не добраться.
Потом я зашла к подруге Кате. Мы работали с ней в одной бухгалтерии, пока я не ушла в декрет, а потом на полставки. Катя всегда была в курсе всех финансовых схем.
– Слушай, – сказала я, когда мы пили чай у неё на кухне. – Мне нужна подработка. Вечерняя или ранняя утренняя. Чтобы муж не знал.
Катя удивилась:
– А чего тайком? Зарабатываешь – и хорошо.
– Не спрашивай. Так сложилось. Нужно, чтобы он не знал.
Катя подумала, потом щёлкнула пальцами:
– Слышала, в нашем ЖЭКе уборщицы нужны. В подъездах мыть. Смена ранняя, с шести до восьми утра. Платят немного, но зато каждый день. Будешь успевать домой к завтраку мужа.
Я задумалась. Шесть утра – это рано. Но Дима встаёт в восемь. Успею.
– Давай телефон, – сказала я.
Уже через два дня я выходила из дома в полшестого утра, пока муж и сын спали. Тёплая вода, швабра, ведро, резиновые перчатки. Чужие лестничные клетки, окурки в углах, следы от обуви на только что вымытом полу. Работа была грязная и тяжёлая, но я делала её и думала: каждый час – это плюс двести рублей в мою копилку.
Первое время боялась, что Дима проснётся раньше или соседи увидят и расскажут. Но Бог миловал. Я возвращалась домой без четверти восемь, ставила чайник, жарила яичницу, и когда муж выходил из спальни, завтрак уже ждал на столе.
– Ты чего такая сонная? – спросил он однажды утром. – Глаза красные.
– Не выспалась, – зевнула я для убедительности. – Голова болела ночью.
Он поверил. Ему было всё равно.
Через месяц у меня на карте было уже пятьдесят тысяч. Через два – семьдесят. Я откладывала каждую копейку, которую удавалось урвать. Иногда, когда Дима давал мне деньги на продукты, я покупала самое дешёвое, а разницу прятала в конверт. Рис, макароны, картошка – это недорого. Мясо брали редко, в основном куриные окорочка по акции. Дима не замечал, он вообще никогда не ходил в магазины и не знал, сколько что стоит. А если и замечал, то говорил: "Хорошо, что экономная".
Артём однажды спросил:
– Мам, а почему мы так скудно едим? Раньше вроде лучше было.
– Сынок, у нас сейчас другие траты, – ответила я. – Но скоро всё изменится. Обещаю.
Он посмотрел на меня с сомнением, но промолчал.
Свекровь тем временем не унималась. Она звонила каждый день. То у неё давление подскочило, то сердце прихватило, то соседи шумят, то телевизор плохо показывает. Дима носился к ней чуть ли не каждые выходные, возил продукты, лекарства, делал мелкий ремонт.
– Ты бы её тоже навещала, – сказал он мне как-то в субботу, собираясь к матери. – А то невестка называется.
– Она меня не зовёт, – ответила я. – И сама знаешь, как она ко мне относится.
– Мало ли как относится. Ты старших уважать должна.
Я промолчала. В тот день, пока его не было, я села за компьютер и открыла сайт с объявлениями о продаже квартир. Я вбила параметры: однушка, недорого, не в центре, но с хорошей транспортной развязкой, чтобы Артёму удобно было в школу добираться.
Объявлений было много. Я листала, отмечала подходящие варианты, записывала телефоны в отдельную тетрадку. Моя квартира. Моя собственная квартира. Мысль об этом грела меня в холодные утренние часы, когда я мыла чужие лестницы.
Вечером того же дня случилось то, что укрепило моё решение окончательно.
Мы ужинали. Артём ковырял вилкой дешёвые макароны с подливкой. Вдруг он сказал:
– Пап, а у меня в пятницу день рождения.
Дима поднял голову от тарелки:
– Ну и что?
– Ну, я хотел друзей позвать. Человек пять. Можно?
– Конечно, можно, – ответил я радостно. – Я пирог испеку, салатов наделаем.
Дима нахмурился:
– А деньги где? У нас сейчас каждая копейка на счету. Маме на лекарства надо, я ей обещал на следующей неделе три тысячи перевести.
Я замерла.
– Дима, это день рождения сына. Ему двенадцать лет. Он хочет друзей позвать.
– Пусть в другой раз позовёт. Или без угощения, просто посидят, чаю попьют.
Артём побледнел. Он смотрел то на отца, то на меня, и в глазах у него стояли слёзы.
– Пап, у всех нормальных пацанов дни рождения отмечают. У Пашки в кафе было, у Вовки дома с пиццей и аниматором. А я всегда как бедный родственник.
– А ты не равняйся на других, – отрезал Дима. – У других папы не помогают своим матерям, у них деньги на ветер не уходят. А я помогаю, потому что я человек, а не скотина.
Он встал и ушёл в комнату. Артём сидел, уткнувшись в тарелку, и молча плакал. Я обняла его, прижала к себе.
– Не плачь, сынок. Я что-нибудь придумаю. Обещаю. Будет тебе день рождения.
В ту ночь я снова не спала. Я лежала и смотрела в потолок, а перед глазами стояло лицо сына – обиженное, несчастное. Двенадцать лет. Самый важный возраст, когда хочется быть как все, не хуже. А собственный отец отказывает ему в празднике ради прихоти своей матери.
Утром я зашла на сайт и нашла ту самую квартиру. Однушка на первом этаже панельной пятиэтажки, недалеко от школы Артёма. Ремонт старый, но стены целые, окна пластиковые, батареи новые. Цена – миллион двести. У меня накоплено семьдесят тысяч. До миллиона далеко, но если продать мамины золотые серёжки, которые она мне подарила на свадьбу, и если взять немного в кредит… Я позвонила по объявлению, договорилась посмотреть в субботу, когда Дима будет у матери.
Я делала это не со зла. Я просто хотела, чтобы у моего ребёнка был дом, где его не будут унижать. Где никто не скажет, что его праздник не важен. Где мы будем хозяевами, а не приживалами при свекрови.
Теперь оставалось только ждать субботы и надеяться, что квартира не уйдёт раньше.
Суббота наступила быстро. Дима с утра засобирался к матери – она накануне жаловалась, что ей плохо, и просила привезти продукты. Я проводила его, поцеловала на всякий случай в щёку, хотя целовать не хотелось. Он даже не обернулся.
Артём остался делать уроки. Я надела единственное приличное пальто, которое уже пятый год носила, и поехала по адресу. Квартира находилась в спальном районе, от нашей остановки автобусом двадцать минут. Двор обычный, с облезлыми скамейками и припаркованными вперемешку машинами. Подъезд пахнет кошками, но чисто подметено. Первый этаж, дверь обита дерматином.
Позвонила. Открыла женщина лет пятидесяти, уставшая, с синяками под глазами.
– Вы по объявлению? Проходите.
Квартира оказалась лучше, чем на фото. Маленькая, но уютная. Прихожая, совмещённый санузел, кухня метров шесть и комната метров пятнадцать. Старый линолеум, обои в цветочек, но стены ровные, окна выходят во двор, тихо. Я представила, как мы с Артёмом тут будем жить. Вот здесь поставим диван, тут его письменный стол, на кухне обеденный уголок.
– Сколько? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Миллион двести, торг уместен. Срочно продаю, дочь замуж выходит, нужны деньги на свадьбу.
Я вздохнула. У меня было всего семьдесят тысяч. Конечно, можно взять ипотеку, но нужен первоначальный взнос, а где его взять? Мамины серёжки стоили тысяч двести, если продать, но это же подарок, единственная память от бабушки.
– Я подумаю, – сказала я. – Можно, я ещё приеду?
– Приезжайте, – равнодушно ответила женщина. – Только быстро, желающие есть.
Домой я вернулась за час до прихода мужа. Артём сидел за уроками, даже не обернулся.
– Сынок, – сказала я, садясь рядом. – А если мы переедем? В другую квартиру?
Он поднял голову, удивлённо посмотрел на меня:
– В какую? Папа согласился?
– Папа пока не знает. Это сюрприз. Но ты никому не говори, ладно?
– А куда переедем? Далеко от школы?
– Нет, тут рядом. Пешком минут десять.
Он задумался, потом кивнул:
– А бабушка туда не придёт?
Я улыбнулась:
– Не придёт. Обещаю.
Вечером вернулся Дима. Злой, уставший, с пакетами.
– Мама просила передать тебе, – он бросил на стол какой-то свёрток. Я развернула – старая кофта, которую я когда-то оставила у свекрови, выцветшая и застиранная.
– Спасибо, – сказала я спокойно.
– Она сказала, что ты могла бы и сама приехать, помочь ей. А то я один как лошадь вкалываю.
– Дима, я работаю. И с Артёмом уроки делаю.
– Работает она, – хмыкнул он. – Полставки в какой-то конторе. Великое дело.
Я промолчала. Не говорить же ему, что я встаю в пять утра и мою чужие подъезды.
На следующей неделе случилось то, что я не могла предвидеть.
В среду вечером, когда мы ужинали, в дверь позвонили. Дима пошёл открывать. Я услышала голос свекрови и похолодела.
Галина Ивановна вплыла в прихожую, как корабль. В новой дублёнке, с укладкой, накрашенная. От неё пахло дорогими духами.
– О, а вы ужинаете? – пропела она, проходя на кухню и окидывая взглядом наш стол. Макароны с сосисками, салат из капусты, чай. – Скромно живёте. Я смотрю, на еде экономите.
– Здравствуйте, Галина Ивановна, – сказала я, вставая. – Вы ужинали? Может, с нами?
– Что у вас есть? Макароны? – она поморщилась. – Нет, я такое не ем. Я в ресторане сегодня обедала, с подругой.
Она села на моё место, отодвинув мою тарелку. Я переглянулась с Артёмом, он сжался, уткнулся взглядом в стол.
– Дим, я зачем пришла, – начала свекровь, игнорируя меня. – Я тут подумала, одной мне в трёшке скучно. Комнаты пустые стоят. Да и здоровье уже не то. Вы переезжайте ко мне. Вместе жить будем, веселее.
У меня сердце остановилось.
– Мам, – растерянно сказал Дима. – Ну, это неожиданно.
– Чего неожиданного? Семья должна быть вместе. Ты, я, внук. А она, – Галина Ивановна кивнула в мою сторону, – если хочет, пусть тоже едет. Хотя, конечно, тесно нам будет.
– А где Артём спать будет? – спросила я тихо.
– В зале на диване. Подумаешь, не барин.
– У него уроки, ему нужен стол, ему нужно личное пространство, – я старалась говорить спокойно, хотя руки тряслись. – Он уже взрослый.
– Ничего, не развалится, – отмахнулась свекровь. – Я в своё время в общежитии росла, и ничего, человеком выросла. А ты, кстати, могла бы и помолчать. Я с сыном разговариваю.
Дима молчал, переводил взгляд с матери на меня.
– Дим, – позвала я. – Скажи что-нибудь.
Он пожал плечами:
– Ну, мама предлагает. Надо подумать.
У меня потемнело в глазах.
– Подумать? Ты серьёзно? Мы переедем к твоей матери, которая меня терпеть не может, которая внука называет бог знает как, и будем жить все вместе?
– А что тебя не устраивает? – взвизгнула свекровь. – Квартира моя, большая, ухоженная. Я вас приютить хочу, а она нос воротит. Дим, я тебе всегда говорила, эта баба тебя от матери оторвать хочет.
– Мам, перестань, – слабо сказал Дима.
– А ты не мамкай! Ты скажи, кто я тебе? Мать или она? Мать одна, а жён знаешь сколько может быть?
Артём вдруг встал. Он был бледный, губы дрожали.
– Бабушка, а почему вы мою маму обижаете? Она хорошая. И я с ней никуда не поеду, если вы будете её обижать.
Галина Ивановна уставилась на внука:
– Ты вообще молчи, мелкий. Твоё дело слушаться старших. Я твоей матери сто лет жизни портить не собираюсь, я своему сыну помочь хочу.
– Мам, хватит, – Дима наконец поднялся. – Поехали, я тебя домой отвезу. Завтра поговорим.
Он оделся, взял мать под руку и увёл. На пороге Галина Ивановна обернулась и бросила:
– Думай, невестка. Или по-хорошему, или по-плохому. Я своему сыночку такую жизнь устрою, что он про тебя забудет.
Дверь захлопнулась.
Я стояла посреди кухни. Макароны остыли, салат заветрился. Артём подошёл ко мне, обнял за талию, прижался лицом.
– Мам, не плачь.
А я и не заметила, что по щекам текут слёзы. Я вытерла их рукавом.
– Я не плачу, сынок. Я думаю.
Дима вернулся через два часа. Молча разделся, прошёл на кухню, налил себе чай. Я сидела в комнате, делала вид, что читаю книгу. Он зашёл, сел на край кровати.
– Лен, ты не обижайся на мать. Она старая, у неё характер тяжёлый.
– У неё всегда характер тяжёлый, – ответила я. – И всегда я виновата.
– Ну что ты начинаешь? – он поморщился. – Просто поговорить хотели.
– Дима, ты серьёзно рассматриваешь её предложение? Переехать к ней?
Он замялся:
– Ну, вообще-то квартира хорошая. Большая. Артёму отдельную комнату можно сделать, если мы в зале ляжем.
– Ты слышал, что она сказала? Артём будет на диване в зале. Какой отдельной комнаты?
– Ну, переделаем…
– Дима, она меня ненавидит. Она будет меня каждый день есть поедом. И Артёма тоже. Ты этого хочешь?
– Ну, мама не такая плохая, ты просто её не знаешь.
Я закрыла книгу и посмотрела на него. В упор, в первый раз за много лет.
– Я знаю её десять лет. И знаю, что она никогда не примет меня. И что ты всегда будешь на её стороне. И что мы с сыном будем там чужими.
Он отвернулся:
– Опять ты начинаешь. Ладно, спи. Завтра поговорим.
Он лёг и через пять минут уже спал. А я лежала и смотрела в потолок. В голове стучала одна мысль: пора. Или сейчас, или никогда.
Утром, когда Дима ушёл на работу, я позвонила по тому объявлению.
– Квартира ещё свободна? – спросила я.
– Свободна, – ответила женщина.
– Я приеду сегодня, задаток привезу.
Я сняла с карты все свои семьдесят тысяч. Поехала, отдала задаток, подписала предварительный договор. Хозяйка смотрела на меня с сочувствием:
– Что-то случилось?
– Случилось, – ответила я. – Поняла, что дальше так жить нельзя.
Домой я вернулась с лёгкой головой. Осталось найти ещё денег. Мамины серёжки, немного кредита, может, Катя одолжит. Я сделаю это. Ради себя, ради сына, ради той жизни, где никто не посмеет сказать нам, что мы чужие в собственном доме.
Задаток я отдала, и теперь нужно было найти остальные деньги. Миллион сто тридцать тысяч – сумма, которая в обычной жизни казалась мне космической. Но теперь, когда я подписала предварительный договор, она стала реальной и пугающе близкой.
Я сидела на кухне поздно вечером, когда Дима уже лёг спать, и раскладывала перед собой листочки с цифрами. Семьдесят тысяч ушли на задаток. На карте пусто. В тайнике – только мелочь, которую удалось отложить за последние дни. До зарплаты ещё полторы недели. А время поджимало: хозяйка дала месяц на сбор денег, иначе задаток сгорает.
На следующий день я поехала к маме. Она живёт в старом районе, в хрущёвке, одна. Всю жизнь проработала учительницей, сейчас на пенсии. Мы редко виделись – свекровь не одобряла моих поездок, считала, что я должна всё свободное время посвящать мужу и его родственникам.
Мама встретила меня на пороге, всплеснула руками:
– Леночка, что случилось? Ты какая-то бледная.
– Мам, мне нужно с тобой поговорить.
Мы прошли на кухню. Мама поставила чайник, достала печенье. Я смотрела на её руки – натруженные, с выступающими венами, в простеньком кольце, которое она носила ещё со свадьбы с папой. Папа умер десять лет назад, мама так и не вышла замуж.
– Мам, помнишь бабушкины серёжки? Золотые, с камнями?
Мама насторожилась:
– Помню. А что?
– Мне нужны деньги. Очень. Я хочу купить квартиру. Свою. Для нас с Артёмом.
Мама долго молчала, потом медленно налила чай в чашки.
– Рассказывай, – сказала она тихо.
Я рассказала всё. Про бесконечные поборы свекрови, про то, что Дима всегда на её стороне, про то, что Артём растёт без нормальных условий, про её предложение переехать к ним и про моё решение.
Мама слушала, не перебивая. Только иногда качала головой. Когда я закончила, она встала, подошла к серванту, достала шкатулку и положила передо мной бархатный мешочек.
– Бери. Они твои по праву. Бабушка тебе их завещала, а я просто хранила.
– Мам, но это же память…
– Память – это люди, – перебила она. – А серёжки – просто металл. Если они помогут тебе начать новую жизнь, бабушка бы только порадовалась. Она тебя очень любила.
Я обняла её, уткнулась лицом в плечо. Мама гладила меня по голове, как в детстве.
– Только, доченька, ты уверена? Развод – это тяжело.
– Уверена, мам. Я больше не могу. Я или уйду, или меня не станет.
Мама вздохнула:
– Тогда делай. Я с тобой.
Серёжки я отнесла в ломбард на следующий день. Оценщик долго вертел их в руках, смотрел под лупой, вздыхал.
– Работа ручная, старинная. Камни – аметисты. Могу дать сто восемьдесят.
– Но они дороже стоят! – возразила я.
– Дороже – в магазине или на аукционе. А здесь – ломбард. Хотите – идите в скупку, там могут дать двести, но дольше.
Времени не было. Я согласилась. Сто восемьдесят тысяч перекочевали на мою тайную карту.
Оставалось найти ещё. Я записалась в банк на консультацию по ипотеке. В назначенный день отпросилась с работы, сказала, что к врачу. Дима даже не спросил, к какому.
В банке меня встретила молоденькая девушка-менеджер. Она долго изучала мои документы, хмурилась.
– У вас официальный доход – пятнадцать тысяч в месяц. Это очень мало. И стаж на последнем месте всего три года. Мы можем одобрить ипотеку только при условии первоначального взноса не менее пятидесяти процентов.
У меня сердце упало.
– Пятьдесят процентов – это шестьсот тысяч. У меня нет таких денег.
– Тогда, к сожалению, ничем не могу помочь. Попробуйте взять потребительский кредит в другом банке, но там ставки высокие.
Я вышла из банка и села на лавочку. Солнце светило, вокруг бегали люди, а у меня в голове было пусто. Шестьсот тысяч. Где их взять?
Вечером позвонила Катя.
– Ну что, как дела? – спросила она бодро.
Я рассказала. Катя помолчала, потом говорит:
– Слушай, а давай я тебе помогу. У меня есть триста тысяч на накоплениях. Я отложила на ремонт, но ремонт подождёт. Возьмёшь – отдашь, когда сможешь.
– Кать, ты с ума сошла? Это же огромные деньги.
– Лен, мы с тобой двадцать лет дружим. Я знаю, что ты не пропадёшь и не обманешь. Бери, пока я не передумала.
Я заплакала прямо в трубку. Катя засмеялась:
– Ну ты даёшь, распустила нюни. Давай завтра встретимся, переведу.
На следующий день у меня на карте было уже четыреста восемьдесят тысяч: сто восемьдесят от серёжек, триста от Кати. Плюс те сорок две, с которых всё начиналось, но они ушли в задаток. Я снова пересчитала: первоначальный взнос двадцать процентов – двести сорок тысяч. У меня было в два раза больше. Значит, можно взять ипотеку на меньшую сумму или погасить часть сразу.
Я нашла через Катиного знакомого небольшой банк, где одобрили ипотеку с первоначальным взносом двадцать процентов и с учётом моего дохода (благо, знакомая бухгалтер помогла сделать справку чуть выше, чем на самом деле). Ставка была высокой, но я согласилась. Главное – своё жильё.
Две недели пролетели как в тумане. Я бегала по банкам, собирала справки, ездила к хозяйке квартиры, подписывала бумаги. Дима ничего не замечал – он был занят матерью. Галина Ивановна активизировалась: звонила каждый день, требовала ответа по поводу переезда. Дима мялся, обещал поговорить со мной, но разговор всё откладывал.
Однажды вечером он наконец решился.
– Лен, мама звонила. Говорит, давай уже решать. Она хочет комнату для Артёма подготовить, обои поклеить.
– Дима, я уже сказала: я не перееду к твоей матери.
– Но почему? – он начинал злиться. – Чего тебе не хватает? Квартира большая, район хороший. Мама обещает не лезть.
– Не лезть? – я усмехнулась. – Она через день лезет. И будет лезть, потому что это её квартира. А мы там будем вечными гостями, которые должны быть благодарны.
– Ты не хочешь идти на компромисс!
– А ты не хочешь меня слышать!
Разговор закончился скандалом. Дима хлопнул дверью и ушёл к матери. Я осталась одна. Артём вышел из комнаты, посмотрел на меня.
– Мам, мы правда переезжаем к бабушке?
– Нет, сынок. Мы никуда не переезжаем. Мы останемся здесь, – я сказала это, хотя знала, что здесь – это в этой квартире мы не останемся. Но пока нельзя было говорить.
Он кивнул и ушёл обратно. А я снова села за расчёты.
Через неделю мне позвонили из банка: ипотека одобрена, можно приходить за деньгами. Я подписала договор, и сумма в миллион двести поступила на счёт хозяйки. Ключи от новой квартиры я получила в пятницу, когда Дима был на работе.
Я приехала туда одна. Открыла дверь своим ключом, вошла в пустую прихожую. Пахло пылью и старым линолеумом. Я прошла в комнату, села на подоконник и заплакала. Впервые за долгие годы – от счастья.
Это моё. Никто не придёт сюда без моего разрешения. Никто не скажет, что я тут чужая. Здесь будем жить я и мой сын.
Вечером я вернулась домой. Дима сидел на кухне, пил пиво и смотрел телевизор.
– Где была? – спросил он, не оборачиваясь.
– Ходила по делам, – ответила я.
– Мама завтра приедет, будем окончательно решать с переездом. Ты уж будь повежливей.
Я промолчала. Прошла в спальню, закрыла дверь и достала из сумки ключи. Маленькие, блестящие, на простом колечке. Положила их под подушку и легла. Впервые за много лет я засыпала с улыбкой.
Завтра будет тяжёлый день. Но у меня теперь есть место, где я могу спрятаться. И я знала, что очень скоро это место станет моим единственным домом.
Утро субботы началось с телефонного звонка. Я ещё лежала в постели, когда Дима схватил трубку.
– Да, мам. Конечно, приезжай. Ждём.
Он положил телефон и повернулся ко мне:
– Мама будет через час. Вставай, приберись, завтрак приготовь.
Я молча встала. Надела халат, прошла на кухню. На душе было спокойно, даже слишком. Я знала, что этот день станет последним в этом доме. Ключи от новой квартиры лежали под подушкой, документы на квартиру и ипотечный договор – в сумке, спрятанной в шкафу за вещами. Осталось только дождаться подходящего момента.
Я накрыла на стол: яичница, бутерброды, чай. Дима сидел в телефоне, Артём ещё спал. Ровно в десять раздался звонок в дверь.
Галина Ивановна вошла, как всегда, без приглашения. С порога начала раздеваться и командовать:
– Дим, прими пальто. Ленка, чай мне покрепче, с сахаром. Устала с дороги.
Я молча взяла чайник, налила кипяток. Свекровь прошла на кухню, села на моё место, оглядела стол.
– Опять яичница? Я же говорила, что утром кашу надо есть. Полезно. Ты вообще о здоровье моёго сына думаешь?
– Мам, всё нормально, – примирительно сказал Дима, садясь рядом. – Лена хорошо готовит.
– Хорошо? – фыркнула свекровь. – Это называется хорошо? Вон у соседки невестка такие пироги печёт – пальчики оближешь. А эта только макароны умеет.
Артём вышел из комнаты, заспанный, взлохмаченный. Увидел бабушку и замер на пороге.
– Бабушка приехала, – сказал он без особой радости.
– Иди сюда, внучок, – Галина Ивановна поманила его пальцем. – Дай бабушке поцеловать.
Артём покорно подошёл, подставил щёку. Свекровь чмокнула его в висок и тут же отстранилась:
– Что-то ты бледный. Мать кормит нормально? Небось одними сосисками.
– Мам, перестань, – Дима нахмурился, но неуверенно.
– А что перестань? Я за вас волнуюсь. Ладно, давайте завтракать и обсуждать переезд.
Я села на свободный стул, налила себе чай. Артём сел рядом, придвинулся поближе.
– Значит так, – начала свекровь, откусывая бутерброд. – Я комнату для Артёма подготовила. Обои купила, светло-зелёные, мальчишеские. Дим, ты на выходных приедешь поклеишь.
– Хорошо, мам.
– Мебель пока старую оставим, потом купим новую. У меня диван раскладной есть, Артём пока на нём поспит.
– А мой стол? – тихо спросил Артём. – Где мой стол будет?
– Какой стол? – не поняла свекровь.
– Письменный. Мне уроки делать, за компьютером сидеть.
– В зале поставим, места хватит. Или на кухне делай уроки.
Артём посмотрел на меня. Я сжала его руку под столом.
– Галина Ивановна, – сказала я как можно спокойнее. – Мы уже обсуждали это. Артёму нужно своё пространство. Он подросток, ему важно иметь личный угол.
Свекровь отложила бутерброд и уставилась на меня:
– Личный угол? В моей квартире? Девонька, ты вообще понимаешь, что я вас к себе беру? Из милости беру. Могла бы и одна жить, никто бы не умер. А я о сыне забочусь, о внуке. А ты ещё условия ставишь.
– Я не ставлю условия. Я говорю о потребностях ребёнка.
– Потребности! – передразнила она. – У него потребность – бабушку слушаться и не перечить. А ты его против меня настраиваешь. Дим, ты видишь, что твоя жена вытворяет?
Дима молчал, глядя в тарелку.
– Дима, – позвала я. – Ты что-нибудь скажешь?
Он поднял голову, посмотрел на меня, потом на мать.
– Мам, может, действительно Артёму нужен стол… – начал он.
– Молчи! – рявкнула свекровь. – Ты вообще не лезь. Я лучше знаю, что нужно ребёнку. Я тебя одна вырастила, без отца, и ничего, человеком вырос. А она, – ткнула пальцем в мою сторону, – только портить умеет. Сопли распускать.
Артём встал. Лицо у него было белое, губы тряслись.
– Бабушка, вы не смейте так про маму! Она самая хорошая! И я никуда не поеду, если вы будете её обижать!
– Ах ты щенок! – взвизгнула Галина Ивановна. – Ты на кого голос поднимаешь? Я тебя, между прочим, кормить собираюсь, поить, а ты так со мной разговариваешь? Дим, ты слышишь, какое у тебя отродье растёт?
Дима вскочил:
– Артём, извинись перед бабушкой!
– Не буду! – крикнул Артём и выбежал из кухни.
Я встала:
– Всё. Хватит.
Свекровь и Дима уставились на меня.
– Чего хватит? – спросила свекровь.
– Всего этого. Я больше не участвую. Мы с Артёмом уходим.
Дима опешил:
– Куда уходишь?
– От вас. От тебя, от твоей матери, от этой бесконечной войны.
– Ты с ума сошла? – он шагнул ко мне. – Куда ты пойдёшь? К матери? Там две комнаты, вы не поместитесь.
– Не к матери, – я вышла из кухни, прошла в спальню, достала из-под подушки ключи и из шкафа сумку с документами. Вернулась и положила ключи на стол.
– Что это? – спросил Дима, глядя на связку.
– Ключи от нашей новой квартиры.
Свекровь засмеялась:
– Чего? От какой квартиры? Ты бредишь?
Я посмотрела на неё в упор:
– От моей квартиры. Которую я купила на свои деньги. На те, что заработала, пока вы тут тянули из нас последнее.
Дима побледнел:
– Какие деньги? У тебя нет денег.
– Есть, – я усмехнулась. – Я два года копила. Втайне от тебя. Убирала подъезды по утрам, пока ты спал. Экономила на всём. И купила однушку. Для себя и сына.
– Врёшь, – выдохнул он.
– Не вру. Вот документы, вот договор купли-продажи, вот ипотечный договор. Хочешь проверить?
Я протянула ему папку. Он взял, пролистал, глаза становились всё шире.
– Это… это как? Ты не могла…
– Могла, – перебила я. – Когда очень надо, всё можно.
Свекровь вскочила:
– Да она тебя обманула, Дим! Это же совместно нажитое! Ты имеешь право на половину! Мы её засудим, отберём!
Я рассмеялась. Впервые за долгое время – искренне.
– Ничего ты не отберёшь. Квартира куплена до развода, на мои личные средства. Я могу доказать, что деньги были мои: с подработок, с продажи бабушкиных серёжек, от подруги. Ни одной твоей копейки там нет. Так что даже не надейся.
Галина Ивановна побагровела:
– Ах ты дрянь! Я всегда знала, что ты аферистка! Дим, вызывай полицию, пусть её арестуют!
– За что? – я спокойно сложила документы обратно в сумку. – За то, что я обеспечила себе и ребёнку жильё? За то, что не хочу жить с тобой под одной крышей? Иди, вызывай. Посмотрим, кто сядет.
Дима стоял, как громом поражённый. Он переводил взгляд с меня на мать, с матери на ключи.
– Лена… – начал он. – Зачем ты так? Мы же могли договориться.
– Договориться? – я посмотрела на него. – Дима, я десять лет пыталась договориться. Ты всегда выбирал мать. Ты отдавал последние деньги на её прихоти, а наш сын ходил в старом рюкзаке. Ты молчал, когда она называла меня никем. Ты ни разу не вступился за меня. Ни разу. Теперь поздно.
Я подошла к двери комнаты Артёма, постучала:
– Сынок, собирай вещи. Мы уходим.
Артём вышел с рюкзаком. Он уже был одет, в куртке, с телефоном в руке.
– Я готов, мам.
– Молодец.
Мы прошли в прихожую. Я надела пальто, взяла сумку. Дима бросился за мной:
– Лена, подожди! Куда ты? Поговорим!
– Мы уже всё поговорили, – ответила я, открывая дверь.
Галина Ивановна выскочила следом, кричала в коридор:
– Никуда ты не уйдёшь! Это моя квартира! Я вызову наряд, тебя вернут!
– Это не твоя квартира, – обернулась я. – Твоя – в другом районе. А эта – муниципальная, мы здесь просто прописаны. И я имею право уйти в любое время.
Я шагнула за порог, взяла сына за руку. Дима стоял в дверях, растерянный, бледный.
– Лена, прошу тебя… хотя бы адрес скажи. Я буду приходить к Артёму.
– В суде решишь, как будешь видеться с сыном, – ответила я. – Если захочешь, конечно.
Мы спустились на лифте. Вышли из подъезда. На улице светило солнце, хотя было холодно. Артём крепко сжимал мою руку.
– Мам, а куда мы сейчас?
– На новую квартиру, сынок. Помнишь, я тебе говорила?
– Да. Это правда? Она наша?
– Наша.
Мы поймали такси. Я назвала адрес. В машине Артём молчал, только смотрел в окно. Я тоже молчала. В голове было пусто и одновременно легко, как будто гора с плеч свалилась.
Когда такси остановилось у пятиэтажки, Артём вышел, огляделся.
– Здесь?
– Здесь. Пошли.
Мы поднялись на первый этаж, я открыла дверь. В прихожей пахло ремонтом и свежестью. Артём зашёл внутрь, прошёл в комнату, огляделся.
– Мам, она маленькая.
– Да. Но наша. Здесь никто не будет тебя обижать. Никто не скажет, что ты должен спать на диване в зале. Здесь мы сами решаем.
Он подошёл к окну, посмотрел во двор. Потом обернулся:
– А папа придёт?
– Не знаю, сынок. Если захочет – придёт. Но теперь мы будем жить так, как хотим мы. Ты и я.
Он кивнул и вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время – по-настоящему.
– Мам, а можно я в этой комнате сам обои выберу?
– Можно.
– И стол купим, как у Пашки?
– Купим.
– И пиццу закажем сегодня?
– Закажем.
Он подбежал ко мне, обнял крепко-крепко. Я обняла его в ответ и закрыла глаза. Мы дома. Наконец-то мы дома.
Первая ночь в новой квартире запомнилась мне навсегда.
Мы с Артёмом постелили на полу старые пледы, которые я привезла из дома. Дивана ещё не было, кровати тоже – только надувной матрас, купленный по дороге в круглосуточном магазине. Артём лёг, укрылся курткой и через пять минут уже спал. Я сидела рядом, смотрела на него и думала о том, как много мы пережили за этот день.
За окном шумел ночной город, редкие машины проезжали по двору, где-то лаяла собака. Обычные звуки обычного спального района. Но для меня они звучали как музыка свободы.
Я достала телефон, посмотрела на экран. Сорок семь пропущенных от Димы и двенадцать сообщений. Первые были злые: "Ты пожалеешь", "Я найду тебя", "Это самоуправство". Потом растерянные: "Лена, ну куда ты?", "Как ты там?". Потом жалкие: "Вернись, пожалуйста", "Я всё исправлю". Последнее пришло час назад: "Я люблю тебя. И Артёма люблю. Прости меня".
Я удалила все сообщения, не читая. Выключила звук и положила телефон в сумку. Завтра будет новый день, а сегодня я хотела просто наслаждаться тишиной.
Утром мы проснулись от холода. Батареи еле грели, на окнах не было штор, и ветер гулял по комнате. Артём чихнул, завернулся в плед с головой.
– Мам, холодно.
– Сейчас что-нибудь придумаем, – сказала я, вставая с матраса.
Я нашла в сумке электрический чайник, который купила ещё неделю назад и спрятала у Кати, включила его. Чайник закипел, и в комнате стало чуть теплее. Мы напились чая с бутербродами, и Артём повеселел.
– А что мы сегодня будем делать?
– Мебель покупать, – улыбнулась я. – Обои выбирать. Всё, что захочешь.
Мы оделись и поехали в строительный гипермаркет. Это был самый счастливый день за последние годы. Мы ходили по рядам, трогали образцы обоев, открывали дверцы шкафов, тестировали диваны. Артём выбрал себе обои с космосом – тёмно-синие, со звёздами и планетами.
– Мам, можно? Они дорогие.
– Можно, – кивнула я. – Это твоя комната, ты здесь жить.
Мы купили недорогой диван-книжку, письменный стол, стул, пару табуреток для кухни и самую дешёвую кровать для меня. Всё это обещали привезти через два дня. А пока мы купили раскладушку и тёплое одеяло.
Вечером, когда мы вернулись, нас ждал сюрприз. У дверей сидела Катя с двумя огромными сумками.
– Вы чего молчите? – набросилась она на меня. – Я чуть с ума не сошла! Дима звонил, истерику закатывал, спрашивал, где ты. Я сказала, что не знаю.
– И правильно, – я обняла её. – Ты как здесь?
– Адрес помню, ты же мне говорила. Вот, привезла вам посуду, постельное бельё, полотенца. И еды. Вы же с голоду помрёте.
Мы зашли в квартиру. Катя огляделась, присвистнула:
– Скромно, но чисто. Главное – своё. Молодец, Ленка. Я горжусь тобой.
Мы сидели втроём на полу, ели пиццу, которую привезла Катя, и смеялись. Артём рассказывал, какие обои выбрал, и показывал на телефоне фотографии. Катя слушала и качала головой:
– Вот это мужики, довели до ручки. А ведь нормальная вроде семья была.
– Нормальная, – согласилась я. – Только свекровь оказалась важнее.
Через два дня привезли мебель. Мы с Артёмом сами собирали диван, переставляли стол, вешали полки. Соседи заглядывали, предлагали помощь, знакомились. Пожилая пара сверху – Иван Петрович и Нина Васильевна – принесли пирожки.
– Вы тут одни? – спросила Нина Васильевна, оглядывая нашу скромную обстановку. – Мужиков нет?
– Нет, – ответила я. – Я одна с сыном.
– Значит, так надо, – кивнула она. – Дай бог вам счастья в новом доме. Если что – обращайтесь.
Я чуть не расплакалась от этой простой человеческой доброты.
Через неделю после нашего ухода мне позвонил Дима. Я взяла трубку, потому что надо было решать вопросы с разводом.
– Лена, – голос у него был усталый, больной. – Ты где? Скажи адрес. Я хочу увидеть Артёма.
– В суде скажу. Я уже подала заявление на развод и на алименты.
– Зачем ты так? Мы же могли договориться…
– Дима, мы это уже проходили. Если хочешь видеть сына – будем решать через суд. Я не препятствую, но только по решению суда.
Он помолчал, потом спросил:
– Ты совсем меня не любишь?
Я вздохнула.
– Дима, я тебя любила. Очень. Десять лет. Но ты меня предавал каждый раз, когда выбирал мать. Ты убил мою любовь по капле. Теперь её нет.
– А если я разведусь с матерью? – вдруг выпалил он. – Ну, перестану с ней общаться?
Я невольно усмехнулась:
– Ты серьёзно? Дима, ты взрослый мужик. Ты не можешь "развестись" с матерью. И даже если перестанешь общаться, что дальше? Я должна тебе поверить после десяти лет?
– Я изменюсь, – умоляюще сказал он.
– Изменяйся. Для себя. А мне уже поздно.
Я положила трубку.
Через месяц был суд. Я пришла с документами, с выписками со счетов, с доказательствами, что квартира куплена на мои личные средства. Дима пришёл с матерью.
Галина Ивановна была при полном параде – в новой шубе, с ярким макияжем. Она смотрела на меня с ненавистью и что-то шептала сыну. Дима выглядел забитым и несчастным.
Судья – женщина лет пятидесяти, уставшая – изучала бумаги.
– Гражданка Соколова, вы настаиваете на разводе?
– Да.
– Причина?
– Непригодность к совместной жизни. Разногласия, неразрешимые конфликты.
Свекровь вскочила:
– Это она виновата! Она мужа бросила, ребёнка украла!
– Гражданка Петрова, – строго сказала судья. – Вы здесь не являетесь стороной процесса. Сядьте и молчите, иначе я удалю вас из зала.
Галина Ивановна побагровела, но села.
Дима выступил. Он говорил, что любит, что хочет сохранить семью, что я всё придумала. Я слушала и удивлялась: как можно так не видеть реальности?
Выступил адвокат, который представлял мои интересы – Катя нашла хорошего знакомого, согласившегося помочь почти бесплатно. Он предъявил документы о моих доходах, о подработках, о том, что квартира куплена на средства, полученные до брака и от продажи личного имущества.
Судья удалилась на совещание. Мы сидели в коридоре. Галина Ивановна шипела на меня:
– Думаешь, победила? Ничего, он ещё найдёт себе нормальную. А ты будешь век одна куковать.
Я молчала. Артём сидел рядом, держал меня за руку. Потом вдруг встал и подошёл к отцу.
– Пап, – тихо сказал он. – Ты к нам приедешь когда-нибудь?
Дима посмотрел на него, в глазах блеснули слёзы.
– Приеду, сынок. Обязательно приеду.
– Только бабушку не бери, – попросил Артём. – Она маму обижает.
Свекровь дёрнулась, хотела что-то сказать, но Дима резко обернулся к ней:
– Мам, молчи. Пожалуйста.
Галина Ивановна опешила. Впервые сын сказал ей "молчи". Она открыла рот, закрыла, потом отвернулась.
Судья вышла через полчаса. Она зачитала решение: брак расторгнут, алименты назначаются в размере 25 процентов от всех доходов Димы. Квартира признана моей личной собственностью, разделу не подлежит.
Я выдохнула. Получилось.
На выходе из суда Дима догнал меня:
– Лена, подожди. Можно я буду приезжать к Артёму? Честно, без скандалов.
– Можно, – кивнула я. – Я запишу тебе адрес. Но если хоть раз придёшь с матерью или устроишь скандал – всё. Будешь видеться только через приставов.
– Я понял. Обещаю.
Он взял листок с адресом, долго смотрел на меня, потом развернулся и ушёл.
Галина Ивановна стояла на ступеньках и кричала что-то вслед. Но я уже не слышала.
Прошло полгода.
Мы с Артёмом обжились. В его комнате на стенах красовался космос – тёмно-синий, со светящимися звёздами, которые мы наклеили сами. На столе стоял новый компьютер – подарок от Кати на день рождения Артёма. В холодильнике всегда была еда, и я могла покупать сыну то, что он хотел, не оглядываясь на свекровь.
Я ушла с подработки в ЖЭКе – теперь мне хватало основной зарплаты и алиментов. Иногда брала дополнительные заказы: делала отчётности для мелких фирм, помогала знакомым с бухгалтерией. Деньги потихоньку копились.
Дима приезжал раз в неделю, по субботам. Сначала они с Артёмом ходили в кино, в парк, в кафе. Потом Дима стал оставаться на обед. Я готовила, мы сидели за одним столом, разговаривали. Он больше не пытался вернуть меня, просто был отцом. Иногда я ловила себя на мысли, что он изменился. Стал спокойнее, мягче. Однажды он сказал:
– Ты была права. Я понял это, когда остался один. Мама… она не умеет любить по-настоящему. Только требовать.
Я промолчала. Мне нечего было добавить.
Как-то вечером мы с Артёмом пили чай на кухне. За окном шёл снег, крупными хлопьями падал на крыши машин, на деревья, на дорогу. Артём смотрел в окно и улыбался.
– Мам, а помнишь, как мы боялись, что придётся к бабушке переезжать?
– Помню.
– Хорошо, что мы ушли. Я тут счастлив.
Я обняла его.
– Я тоже, сынок. Я тоже.
В дверь позвонили. Я открыла – на пороге стояла Катя с тортом.
– Чего сидите? – спросила она, стряхивая снег с шапки. – Сегодня же пятница, а у нас традиция – чай с тортом по пятницам.
– Проходи, – улыбнулась я. – Мы как раз чай заварили.
Мы сидели втроём, пили чай, болтали о пустяках. Артём рассказывал про школу, про новую учительницу по математике, про то, как они с друзьями собираются в кино. Катя жаловалась на начальника, я рассказывала про новые заказы.
Обычный вечер. Тихий, спокойный, счастливый.
Поздно ночью, когда все разошлись и Артём уснул, я вышла на кухню, налила себе чай и села у окна. Смотрела на снег, на редкие огни в соседних домах, на тёмное небо.
Вспомнила тот вечер, когда всё началось. Как я стояла у плиты, жарила котлеты, а Дима пришёл и сказал про трубы у матери. Как отдала последние деньги. Как плакал Артём из-за старого рюкзака.
А теперь у нас всё есть. Своя квартира, свой стол, свои правила. Никто не приходит без спроса, никто не указывает, как жить. Мы сами.
Я открыла холодильник, достала шоколадку. Дорогую, которую раньше не могла себе позволить. Отломила кусочек, положила в рот. Горький, насыщенный вкус. Вкус свободы.
Вдруг зазвонил телефон. Номер незнакомый. Я ответила.
– Алло?
– Лена, – голос Димы, растерянный и испуганный. – Прости, что поздно. Мама в больнице. Инсульт. Врачи говорят, тяжёлый. Я не знаю, что делать.
Я молчала.
– Лена, ты можешь приехать? Мне страшно одному.
Я посмотрела на снег за окном, на тёмное небо, на свою чашку с чаем.
– Дим, я не могу. У меня сын спит. И мне завтра на работу.
– Я понимаю. Прости.
Он положил трубку.
Я ещё долго сидела у окна. Допила чай, доела шоколад. Потом встала, вымыла чашку и пошла в комнату. Артём спал, раскинув руки, уткнувшись носом в подушку. Я поправила одеяло, поцеловала его в макушку.
Где-то там, в другой жизни, остались Дима, его мать, их проблемы. Я больше не была их частью. У меня теперь своя жизнь. И в этой жизни я наконец-то научилась заботиться о той, о ком все забыли – о себе.