Автобус из района приходил в Крутой Яр раз в день - утром. Обратно уходил в четыре. Кто не успел - жди завтра. Так и жили.
Крутой Яр стоял на пригорке над речкой Вилюйкой - не деревня уже, но и не поселок, что-то среднее. Домов под семьдесят, магазин, фельдшерский пункт, клуб с дырой в потолке, которую третий год собирались починить. Народ работящий, немногословный, зимой сидящий по домам, летом вываливающий в огороды с утра до ночи.
Никита Перов здесь жил всю жизнь, если не считать трех лет армии. Армию вспоминал редко, не потому что плохо было, а потому что там всё было как надо - четко, понятно, без лишнего. Вернулся, огляделся, остался. Не потому что некуда было - просто здесь было своё.
Ему исполнилось тридцать шесть в прошлом феврале - тихо исполнилось, без праздника. Мать напекла блинов, пришел сосед Игорь Михалыч с бутылкой, посидели втроем. Никита не пил почти - одну рюмку за день рождения и всё. Не то что отказывал себе намеренно, просто не тянуло.
Был он высокий, жилистый, с темными волосами, которые стриг сам, поэтому всегда чуть неровно сзади. Лицо простое, открытое, только в уголках глаз залегли морщины раньше времени - не от возраста, а от того, что на солнце много работал и щурился. Руки обветренные, в мозолях – видно, что многое умеют делать.
Работал он механиком в местном хозяйстве - чинил трактора, комбайны, всё что ездит и что не ездит тоже. Начальник его ценил, платил без задержек, и то хорошо.
Жил с матерью, Раисой Ивановной. Была она женщиной энергичной, громкой - не скандальной, а именно громкой, с характером напористым, но без злобы. Всю жизнь проработала в полеводческой бригаде, теперь на пенсии, однако сидеть без дела не умела. Огород, соленья, куры - всё в движении, всё при деле.
Брат Алексей жил в городе - женился, двое детей, приезжал раз в год. Звонил иногда, говорил коротко. Никита не обижался - у каждого своя жизнь.
А вот почему Никита один - это в Крутом Яру объясняли по-разному. Кто говорил: не сложилось. Кто говорил: сам виноват, молчун, попробуй к нему подступись. Кто говорил про Ленку Сомову, с которой они когда-то ходили, а потом она взяла и уехала в город, даже не предупредила толком. Никита про Ленку не говорил никогда, только один раз матери сказал, коротко: «Её право», - и всё на этом.
С тех пор - а прошло уже лет восемь - он жил ровно, без метаний. Работа, дом, огород, зимой книги. Раиса Ивановна поначалу сватала ему то одну, то другую - в гости зазывала, знакомила. Никита здоровался, говорил пару слов, уходил в мастерскую. После трех таких попыток мать отступила - умная была женщина, понимала: силой не сделаешь.
Но в душе надежды не оставляла.
В сентябре в Крутой Яр приехала новая фельдшер.
Старый фельдшер, Виктор Семенович, ушел на пенсию - давно собирался, наконец собрался. Искали замену долго, район слал бумаги, поселок ждал. Нашли в конце лета.
Звали её Таисия. Таисия Павловна Грошева, тридцать один год. Приехала из поселка в полутора часах езды - там закрыли фельдшерский пункт, она осталась без места и согласилась сюда. Говорили, что одна, без семьи.
Раиса Ивановна узнала всё это в первый же день - зашла в пункт под предлогом давления и вернулась полная сведений.
«Маленькая, - докладывала она вечером Никите, - русая такая, коса. Серьезная, в глаза смотрит прямо. Говорит по делу, без болтовни. Руки - как у врача, спокойные.»
Никита ел суп.
«Угу,» - ответил он.
«Ты бы тоже зашел, давление смерить.»
«У меня нормальное давление, мама.»
«Вот именно, что нормальное - пока не узнал, - Раиса Ивановна поставила перед ним хлеб. - Молодая, одна, привыкает тут. Хоть поздоровался бы.»
«Поздороваюсь,» - пообещал Никита.
«Когда?»
«Когда встречу.»
Раиса Ивановна понимала, что больше выжать не получится. Замолчала.
Встретились они через три дня - на улице, у магазина. Она шла с хозяйственной сумкой, он шел с работы. Он кивнул, она кивнула. Разошлись.
На этом всё могло бы и закончиться - в Крутом Яру и не такие истории заходили в тупик, - но вышло иначе.
В октябре, уже по первым заморозкам, Никиту позвал сосед Иван Трофимыч - он не выходил с утра, нога опухла, что-то с суставом. Никита зашел, поглядел, сказал, что надо фельдшера. Иван Трофимыч упирался - не хочу, само пройдет. Но Никита всё равно сходил и привел Таисию.
Она зашла, спокойно разобралась, велела лежать и дала таблетки. Иван Трофимыч, который с незнакомыми людьми был неприветлив, почему-то не спорил - что-то в ней такое было, от чего не хотелось спорить.
Никита ждал за порогом. Когда она вышла, они пошли по улице одновременно, потому что жили в одной стороне - фельдшерский пункт был в конце улицы, а дальше ее квартира, которую ей дал поселковый совет. Дом Перовых стоял чуть раньше.
Шли молча. Потом она сказала:
«Вы за ним присматриваете?»
«Сосед,» - коротко ответил Никита.
«Хорошо, что присмотрели. Он бы затянул.»
Помолчали.
«Привыкаете тут?» - спросил он - не из вежливости, а потому что вдруг стало интересно.
Она немного подумала, прежде чем ответить.
«Привыкаю. Тут тихо. Мне нравится тишина.»
Он покосился на нее.
«Многие говорят - скука.»
«Это другое, - ответила она, - тишина и скука - разные вещи.»
Он не нашел что возразить, потому что был с ней согласен, просто сам бы так не сформулировал.
У его ворот они остановились.
«Вот я и дома,»- сказал он.
Она кивнула, пошла дальше. Он смотрел ей вслед секунду - только секунду - и зашел во двор.
Ноябрь навалился снегом, потом подморозил. Крутой Яр как всегда зимой стал тихим, дымным, с протоптанными тропками между домами. По вечерам темнело рано.
Никита работал, приходил домой засветло, иногда задерживался - техника не ждет, если что-то встало, надо делать сейчас. Мать кормила, ворчала чуть-чуть для порядка и уходила смотреть телевизор.
Про Таисию в доме разговаривали редко - Никита не поддерживал таких разговоров, и Раиса Ивановна это поняла. Но сама к фельдшеру ходила теперь регулярно - то давление, то спина, то «посоветоваться». Возвращалась довольная, хвалила: «Вдумчивая, не отмахивается».
В декабре случилась история.
Никита ехал на тракторе из дальнего поля - расчищал дорогу к зернотоку, заметенную снегом. На обратном пути заглох двигатель - прямо на грейдере, в темноте, в мороз. Телефон сел. Он ковырялся час, не завел, плюнул и пошел пешком - три километра до деревни, дорога знакомая, но темная.
Добрался продрогший, с обветренным лицом, домой зашел - мать ахнула. Налила чай, велела раздеваться. Никита снял куртку и только тут почувствовал, что пальцы правой руки белые и не слушаются.
Мать всполошилась. - Бегом к Таисии!
«Само пройдет.»
«Ещё слово - сама побегу.»
Он пошел. Таисия открыла дверь не сразу - уже поздно было. Увидела его руку, не стала ничего говорить, только сказала «заходи» и занялась делом - спокойно, без паники. Отогревала, мазала, перевязала на всякий случай.
Он сидел и молчал. Она работала.
«Повезло, - сказала она, - несильно обморозил. Но больше так не надо.»
«Не планировал,» - ответил он.
Она посмотрела на него.
«Вы вообще о себе думаете?»
Вопрос был без упрека - просто прямой. Он немного растерялся от прямоты.
«Думаю.»
«Плохо думаете,»- сказала она спокойно и убрала бинты.
Он надел куртку. Уже у двери остановился.
«Спасибо.»
«Не за что, - ответила она, - это работа.»
Он вышел. На морозе постоял минуту, подышал. Пальцы покалывало, но отходили.
Дома мать ждала.
«Ну как?»
«Нормально. Отошло.»
«И как она?»
«Нормально,» - ответил Никита и пошел спать.
Раиса Ивановна потушила свет на кухне и тихо усмехнулась в темноте.
Зима шла своим чередом. После того вечера они иногда встречались на улице - раз-другой в неделю. Здоровались, иногда говорили немного. Он заметил, что она ходит всегда в одном темпе - не торопится, не волочится, ровно. И смотрит по сторонам - не рассеянно, а внимательно, как человек, который приучил себя замечать.
Однажды она остановилась у старой ивы на краю улицы - большой, раскидистой, которую в поселке знали все - и смотрела на нее.
«Старая,» - сказал Никита, подходя.
«Сколько ей?»
«Говорят, больше ста лет. Еще до войны стояла.»
Она помолчала.
«У нас в том поселке тоже была такая ива. Срубили под расширение дороги. Жалко было.»
«Эту не срубят, - сказал Никита, - тут не расширяют.»
Она чуть улыбнулась. Улыбка у нее была искренняя, как всё в ней.
«Хорошо, что не расширяют.»
Пошли дальше. Разговаривать было несложно, хотя оба были немногословны. Как-то укладывалось само.
В январе Раиса Ивановна взяла и пригласила Таисию на пироги - прямо, без обиняков. Зашла в фельдшерский пункт и позвала в субботу вечером. Таисия помолчала секунду, потом согласилась.
Никита узнал об этом в пятницу.
«Мама,» - сказал он тоном предупреждения.
«Что «мама»? - Раиса Ивановна поставила на стол тарелку с такой основательностью, что возражать не хотелось. - Человек один живет, зимой скучно. Просто в гости позвала. Имею право?»
Никита ничего не ответил.
В субботу Таисия пришла - принесла банку морошки, смущенно поставила на стол. Раиса Ивановна обрадовалась морошке искренне. Посадила гостью, поставила пироги, и разговор пошел сам - про зиму, про здоровье местных жителей, про то, какие в этом году яблоки.
Никита сидел за тем же столом. Слушал. Иногда вставлял слово - коротко, по делу. Таисия отвечала ему так же - без лишнего. Мать поглядывала на обоих с видом довольным, но аккуратным, без нажима.
Потом Раиса Ивановна куда-то ушла - то ли за вареньем, то ли проверить курей, - и они остались вдвоем. Молчание не было неловким. Таисия смотрела на руку Никиты - на ту, правую.
«Зажило нормально?» - спросила она.
«Нормально, - ответил он, - даже не вспоминаю.»
«Хорошо, - она помолчала. - А вы вообще болеете?»
Он подумал.
«Редко. Простываю раз в год. Больше нет.»
«Это хорошо. Здоровый организм,» - сказала она совершенно серьезно, по профессиональному.
А он вдруг засмеялся.
Она удивилась - он смеялся редко, она уже это заметила.
«Что такого смешного?»
«Вы всегда так разговариваете? - спросил он. - По-фельдшерски?»
Она немного помолчала.
«Иногда да, - призналась без обиды. - Мне говорили, что это странно.»
«Нет, - сказал он, - не странно. Точно просто.»
Она посмотрела на него. Посмотрела иначе, чем смотрела до сих пор - чуть дольше, чуть внимательнее.
Вернулась мать с вареньем, разговор перешел на другое.
Февраль принес метель - настоящую, на трое суток. Крутой Яр замело выше заборов, из домов не выйти. Никита на тракторе прочищал главную улицу, потом переулки. Работы было много.
На второй день метели он заметил, что у фельдшерского пункта снег никто не расчистил. Сделал заход, разгреб перед крыльцом. Потом расчистил тропинку к Таисиному дому.
Она увидела из окна. Когда он проезжал мимо, вышла на крыльцо и помахала рукой. Он притормозил.
«Спасибо,» - крикнула она поверх рева двигателя.
Он кивнул и поехал дальше.
Метель утихла к вечеру третьего дня. Крутой Яр откопался, зажил, задымил трубами. Никита возвращался домой поздно, устал.
У своих ворот его догнала Таисия - шла из пункта, он услышал шаги.
«Подождите,» - окликнула она.
Он обернулся.
Она подошла, протянула ему что-то завернутое в бумагу.
«Что это?» - спросил он.
«Пирог, - сказала она, - я умею печь, оказывается. Проверяла во время метели. С рыбой.»
Он взял. Помолчал.
«Зачем?»
«За тропинку,»- ответила она просто.
«Это работа,» - сказал он - специально ее же словами.
Она чуть улыбнулась. - Тогда просто так.
Он держал сверток, смотрел на нее. Темно было, только снег светился.
«Заходите как-нибудь,» - сказал он вдруг, и сам удивился тому, что сказал это легко, без усилий.
Она кивнула.
«Зайду.»
Раиса Ивановна уже спала, когда он пришел. На кухне разворачивал пирог - рыбный, с луком, теплый ещё. Отрезал кусок, поел и сидел, смотрел в темное окно. Думал ни о чем конкретном - просто было хорошо сидеть вот так, одному на кухне, и чтобы снаружи мороз, а внутри тепло.
Март потихоньку подточил зиму. Снег оседал, темнел по краям, дорожки обнажились. Таисия зашла однажды в воскресенье - Раиса Ивановна позвала снова, уже без предлога, просто позвала. Сидели долго, разговаривали. Мать расспрашивала - Таисия отвечала ровно, не закрывалась.
Она была из небольшой семьи - мать, брат. Брат далеко, мать немолода и хворает. Отец умер, когда Таисии было четырнадцать. Замужем не была - сошлось несколько раз, не сложилось. Говорила об этом спокойно, без горечи, как о давно усвоенном.
Никита слушал больше, чем говорил.
Потом они вышли вместе - он проводил её до ворот, просто так получилось. Шли по мартовской улице, лужи уже стояли между сугробами.
«Вы мне расскажете про эту иву? - спросила она. - Про историю ее.»
«Почти ничего не знаю, - признался он, - только что старая. Надо у деда Митрия спросить, он тут самый старый.»
«Спросите?»
«Спрошу.»
Она кивнула. Они дошли до ее ворот.
«Никита,»- произнесла она вдруг. Впервые без отчества - просто имя.
Он остановился.
«Вы хороший человек, - сказала она так же спокойно, как говорила всегда. - Я давно хотела сказать. Просто так.»
Он не знал, что ответить. Слова не нашлись.
«Спокойной ночи,» - сказала она и ушла.
Он стоял у ее ворот дольше, чем надо было. Потом пошел домой.
Мать не спала - телевизор тихо бормотал в ее комнате. Никита заглянул.
«Поздно уже,» - сказал он.
«Знаю, - ответила Раиса Ивановна, не поворачиваясь. - Поговорили?»
«Поговорили.»
Он уже уходил, когда она сказала:
«Никит.»
Он обернулся.
«Не упусти,» - произнесла мать тихо, без нажима, глядя в экран.
Он постоял в дверях, ничего не ответил и ушел спать.
Апрель пришел вместе с первой зеленью на иве - прежде всех других деревьев, она первая брала цвет. Никита специально спросил деда Митрия и узнал кое-что: иву посадила перед войной какая-то Агафья, местная. Мужа проводила и посадила, чтобы вернулся. Он вернулся. Так и рассказывали.
Никита шел мимо пункта и увидел Таисию у крыльца - она стояла и смотрела на иву с дальнего конца улицы.
«Про иву узнал,» - сказал он, подходя.
Она обернулась.
Он рассказал - коротко, как умел. Она слушала внимательно.
«Вернулся, - повторила она тихо. - Хорошая история.»
«Да,» - согласился он.
Постояли.
«Таисия, - сказал он, и имя вышло неловко с непривычки, - я вот думаю...»
Он замолчал. Она не торопила - стояла и смотрела на него спокойно.
«Я не умею говорить красиво,» - предупредил он.
«Знаю,» - ответила она.
«И всё равно скажу. Мне с вами хорошо. Так бывало редко. Вот и всё, что хотел сказать.»
Она немного помолчала. Ива шевелила молодыми ветками над дорогой.
«Мне тоже, - произнесла она, - хорошо с вами. Я поэтому и осталась на зиму без сомнений.»
Он посмотрел на нее.
«Только на зиму?»
Она чуть улыбнулась уголком рта.
«На сколько надо,» - ответила она.
Этого ему хватило. Он кивнул, и они пошли рядом по апрельской улице - мимо старой ивы, над которой кружились первые скворцы, - и шли медленно, без спешки, потому что торопиться было некуда.
Раиса Ивановна смотрела на них из-за занавески - видела, как идут рядом, оба молчат, и всё равно всё понятно. Она отошла от окна и пошла на кухню ставить чай - на троих, потому что чувствовала: скоро зайдут.
А на улице Крутого Яра было тихо и пахло апрелем, влажной землей и чем-то новым, что только начиналось и ещё не имело имени, но уже было совершенно настоящим.