Часть 2
Охотился уже мало — силы не те. Чаще просто ходил по лесу, слушал его. Замечал, что тайга меняется. Меньше стало зверя. Где-то на севере бульдозеры проложили лесовозную дорогу, по ночам теперь слышен гул техники. Приезжали какие-то люди, предлагали купить «участок» — мол, тут кедр ценный. Он отказал.
«Не моё продавать, — сказал тогда. — Я здесь не хозяин. Я… сторож».
✵
К вечеру пошёл снег. Крупный, пушистый, заваливающий всё вокруг белым безмолвием. Иван Петрович затопил печь, сварил уху из оставшейся с лета рыбы. Покормил собак. Се́л у окна, смотрел, как темнеет лес.
Вдруг Серко поднял голову и тихо заворчал. Потом Бойка. Иван Петрович насторожился. Собаки так не врут.
Он взял ружьё, вышел на крыльцо. Снег валил густой стеной. И в этой белой мгле, на опушке, он увидел силуэт. Крупный зверь. Лось? Медведь?
Но фигура медленно приблизилась, и охотник разглядел: это был старый лось-бык, с огромной лопатой рогов, покрытых снегом. Зверь стоял в двадцати шагах, смотрел прямо на избу. Не пугался света из окна. Не шёл дальше. Просто стоял.
Иван Петрович опустил ружьё. Он понял. Это был тот самый бык, которого он встречал много лет — сначала молодым сеголетком, потом мощным самцом. Они знали друг друга. Охотник никогда не поднимал на него ружья — старый зверь был частью этого места, как кедры, как сама изба.
Лось постоял ещё минуту, затем медленно развернулся и ушёл в тайгу, растворившись в снежной пелене.
✵
Ночью Иван Петрович проснулся от тишины. Снегопад прекратился. В разрыве облаков светила луна, заливая тайгу призрачным синим светом. Он вышел на крыльцо босиком, снег похрустывал под ступнями.
Изба стояла как остров в бескрайнем белом море. Дымок над трубой теперь струился ровно, прямо в звёздное небо.
Он посмотрел на свой дом — почерневшие брёвна, припорошенную снегом крышу, маленькое освещённое окошко. Посмотрел на тайгу — молчаливую, вечную, свою.
И понял, что не уедет. Никогда.
Здесь его отец сложил первый венец сруба. Здесь он родил сына. Здесь умерла жена. Здесь жили и умирали его собаки. Здесь он знал каждую тропинку, каждое дерево, каждый ручей.
Он вернулся в избу, подбросил дров в печь. Пламя ожило, затрещало, отбросило на стены танцующие тени. Собаки вздохнули во сне.
За стеной начинала подниматься метель. Тайга запевала свою древнюю песню — свистела в щелях, стонала в вершинах кедров, сыпала снегом в трубу.
А изба держалась. Как держалась сорок лет. Как простоит ещё — год, два, десять. Пока в ней есть жизнь. Пока из её трубы идёт дымок — тонкий, упрямый, человеческий.
Последний дымок над тайгой.
