Пролог. Звук
Я проснулась от того, что потолок заскрипел.
Не скрип — скорее ритмичный, тяжёлый стук. Будто кто-то передвигал мебель. В полвторого ночи. Я лежала, смотрела в темноту и думала: у соседей сверху, наверное, гости задержались. Или ремонт среди ночи решили делать. Всякое бывает.
Рядом спал муж. Дима дышал ровно, тяжело — наработался за неделю, вырубился сразу. Я завидовала ему иногда: ложится и через минуту уже храпит. А я ворочаюсь, прислушиваюсь к каждому шороху, думаю о завтрашнем дне, о Кате, о работе, о тысяче мелочей.
Стук повторился. Теперь громче.
Я посмотрела на потолок. Обычный белый потолок, чуть пожелтевший от времени. Мы собирались его красить ещё год назад, да так и не собрались. А сейчас я смотрела на него и думала: что там происходит?
Потом я услышала женский смех.
Приглушённый, но узнаваемый. Ирина с седьмого этажа. Мы здоровались в лифте, иногда перекидывались парой фраз. Разведёнка, тридцать пять, живёт одна, работает в каком-то офисе. Красивая — высокая, с длинными тёмными волосами, всегда ярко накрашена. Я её не осуждала — каждая живёт как хочет.
Смех повторился. А потом — стон.
Я замерла. Сердце пропустило удар. Такие звуки не перепутаешь. Я знала их — сама так дышала, так стонала. Женский стон, глубокий, низкий, настоящий. Тот, который не сыграть.
— О господи, — выдохнула я.
Рядом заворочался Дима. Повернулся на другой бок, затих. Я посмотрела на него. Тёмный силуэт, ровное дыхание. Спокойный.
Слишком спокойный.
Я перевела взгляд на потолок.
Стон повторился. Теперь громче. И следом — мужской голос. Грубый, хриплый, прерывистый. Я не сразу поняла, что этот голос мне знаком. Очень знаком. До дрожи.
— Дима? — позвала я шёпотом.
Он не ответил. Дышал ровно.
— Дима!
— М? — пробормотал он сквозь сон.
— Ты слышишь?
— Чего?
— Там, наверху.
— Спи, завтра разберёмся.
Он отвернулся к стене. Я смотрела на его затылок и чувствовала, как внутри закипает что-то чёрное, липкое.
Я встала. На цыпочках подошла к окну. Выглянула во двор — пусто, только фонари горят, да чья-то машина сигнализацией моргает. Подняла голову. Окна седьмого этажа светились. Ярко, как днём.
И в этом свете мелькнула тень. Мужская. Высокая, широкая в плечах. Моя. Моего мужа.
Я узнала его по походке. По тому, как он двигается. По тому, как поворачивает голову. Пятнадцать лет брака — не шутка. Я знала каждую его родинку, каждый шрам, каждую привычку.
Я вернулась в кровать. Легла рядом с ним. Прислушалась. Дыхание было неровным. Слишком неровным для спящего человека.
— Дима, — сказала я громко. — Ты не спишь.
Он молчал.
— Я знаю, что ты не спишь. Ты дышишь не так, когда спишь.
Тишина.
Я села, включила свет. Он лежал с закрытыми глазами, но ресницы дрожали. И губы дрожали. И руки, которые он спрятал под подушку, наверное, тряслись.
— Открой глаза. Я знаю, что ты не спишь.
Он открыл. Посмотрел на меня. Взгляд был пустой, как у рыбы. Мёртвый.
— Ты слышал? — спросила я.
— Что?
— Звуки сверху.
— Какие звуки?
— Такие, которые бывают, когда люди занимаются сексом.
Он дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но я заметила.
— Нет, не слышал. Я спал.
— Врёшь.
— Марин, ты чего? Ночь на дворе, спать давай.
— Там, на седьмом этаже, сейчас твой голос. Я слышала.
Он побледнел. Даже при тусклом ночнике это было видно. Бледность разлилась по лицу, как вода по бумаге.
— Ты с ума сошла.
— Я не сошла. Я знаю твой голос. И я знаю, что тебя не было рядом, когда я проснулась.
— Я спал.
— Ты дышал ровно. Слишком ровно. Как будто притворялся. Ты не храпел. Ты никогда не спишь без храпа, если выпьешь. А ты выпил сегодня.
Он сел. Отвернулся. Я видела, как ходят желваки на его скулах.
— Марин, давай завтра. Утро вечера мудренее.
— Нет. Сейчас.
Я встала, накинула халат. Подошла к двери.
— Ты куда?
— На седьмой этаж.
— Не ходи.
— Почему? Боишься, что увижу?
Он молчал. Долго, очень долго. Потом сказал:
— Не ходи, пожалуйста.
Это «пожалуйста» убило меня больше, чем всё остальное. Потому что это было признание. Без слов, но явное.
Я вышла в коридор. Надела тапки. Открыла дверь. И пошла вверх по лестнице.
Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг отдавался в висках. Первый этаж, второй, третий... На пятом я остановилась. Прислонилась к стене. Дыши, сказала я себе. Дыши.
Потом пошла дальше.
Шестой. Седьмой.
Дверь квартиры номер 74 была приоткрыта. Тонкая полоска света падала в тёмный подъезд. Я слышала голоса — его и её. Смех, потом возня, потом снова смех. И слова. Я услышала слова.
— Ты такой смешной, когда злишься, — говорила она.
— Я не злюсь. Я просто устал.
— Устал от меня?
— Нет, от всего. От неё, от дома, от этой жизни.
— А со мной не устаёшь?
— С тобой отдыхаю.
Я толкнула дверь.
Она открылась.
Ирина стояла посреди комнаты в коротком халате, растрёпанная, счастливая. А рядом с ней, на диване, сидел мой муж. Голый по пояс, в одних джинсах. На журнальном столике стояла початая бутылка вина, две рюмки, пепельница, полная окурков.
Они обернулись на скрип двери.
Их лица — это надо было видеть. Ужас, растерянность, вина. И ни капли раскаяния.
— Марина... — начал Дима.
Я смотрела на него. На его голую грудь, на которую я наносила крем от растяжек, когда у нас была Катя. На его руки, которые гладили мой живот. На его губы, которые целовали меня сегодня утром перед работой.
— Как долго? — спросила я.
— Марина, давай поговорим...
— Как долго?
Он молчал.
— Четыре месяца, — сказала Ирина. Тихо, но твёрдо.
Я перевела взгляд на неё.
— Ты.
— Я.
— Ты знала, что он женат?
— Знала.
— Ты видела меня в подъезде? Видела его дочку?
— Видела.
— И тебе было плевать?
Она опустила глаза.
— Мне было плевать, — сказала она. — Потому что я хотела его. И он хотел меня.
— Он тебе так сказал?
— Сказал. Что вы уже не живёте как муж и жена. Что ты только мать его ребёнка, а не женщина. Что он остаётся с тобой только ради Кати.
Я посмотрела на Диму. Он сидел, вжав голову в плечи, и молчал.
— Это правда? — спросила я.
— Марин...
— Это правда, что ты так говорил?
Молчание.
Я повернулась и пошла вниз.
Не побежала. Пошла. Медленно, ровно, считая ступеньки. Один, два, три... Седьмой этаж, шестой, пятый... На четвёртом меня вырвало. Прямо на лестнице, на холодный бетон. Желчью, потому что есть было нечего.
Я сидела на корточках, дрожала и смотрела, как блевотина растекается по полу. Потом встала и пошла дальше.
Дома я зашла в спальню, взяла подушку и одеяло, отнесла на диван в гостиной. Легла. И пролежала до утра, глядя в потолок.
Тот самый потолок, через который я услышала правду.
Глава первая. Утро
Утром пришёл Дима.
Я слышала, как он возится в прихожей, как вешает куртку, как разувается. Потом шаги в коридоре, остановка у двери в гостиную.
— Марин?
Я молчала.
— Марин, можно войти?
— Входи.
Он вошёл. Сел в кресло напротив дивана. Вид у него был помятый, глаза красные, волосы взлохмачены. Он не спал — это было видно. Под глазами залегли синие круги, губы обветрены.
— Я могу объяснить.
— Валяй.
— Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? Что ты трахал соседку, пока я спала? Это не то?
Он поморщился.
— Мы не... мы просто выпили. И как-то...
— Как-то само залезло? Как-то само оказалось в её квартире в час ночи?
— Марин...
— Не называй меня так. Ты потерял это право.
Он молчал. Смотрел в пол. Руки его мяли край футболки.
— Сколько? — спросила я.
— Что?
— Сколько времени это длится?
— Месяца три.
— Три месяца?
— Ну... четыре.
Я засмеялась. Сухо, страшно.
— Четыре месяца ты трахал бабу сверху, а я снизу спала, готовила, стирала, растила твоего ребёнка. Четыре месяца. И всё это время ты врал мне в глаза.
— Я не хотел.
— А хотел что? Чтобы я не узнала? Чтобы так и жил на два фронта?
— Я запутался.
— Запутался он. Слушай, Дима, иди в жопу со своей запутанностью. Иди к ней. Живи с ней. Развлекайтесь.
Я встала, прошла мимо него в спальню. Достала чемодан. Большой, на колёсиках, который мы покупали в прошлом году для поездки в Турцию. Открыла шкаф.
— Ты что делаешь?
— Собираю вещи.
— Куда ты?
— К маме. С Катей.
— Катю не забирай.
Я замерла. Рука застыла на Катином платье.
— Что?
— Катя моя дочь тоже. Я не отдам.
Я повернулась к нему. Медленно, как в страшном сне.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Если уходишь — уходи одна.
Я подошла к нему. Близко, вплотную. Посмотрела в глаза.
— Слушай ты, козёл. Ты мне изменял четыре месяца. Ты спал с другой. Ты врал мне в глаза каждый день. И теперь ты смеешь говорить, что я не имею права забрать дочь?
— Она моя.
— Она моя. Я её рожала. Я её ночами не спала. Я её кормила, лечила, растила. А ты где был? На работе? Или у неё?
Он молчал. Смотрел в сторону.
— Ты думаешь, я шучу? Думаешь, я испугаюсь? Я заявлю на тебя. За измену, за угрозы, за что скажу. У меня есть подруга в полиции. Она поможет.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. Ещё как посмею.
Я вернулась к шкафу. Продолжила собирать вещи. Катины колготки, шапки, куртку, любимого зайца, без которого она не засыпает. Свои джинсы, свитера, бельё, документы. Ноутбук, зарядки, паспорта, свидетельство о рождении.
Дима стоял в дверях и смотрел.
— Марин, не надо. Давай поговорим спокойно.
— Мы поговорили. Всё.
Я закрыла чемодан. Пошла в детскую, разбудила Катю. Четыре года, сонная, трёт глаза.
— Мама, куда?
— К бабушке, доча. Собирайся.
— А папа?
— Папа остаётся.
— Почему?
— Потому что так надо.
Я одела её, взяла на руки, вышла в коридор. Дима стоял там, смотрел.
— Марин, не уходи.
Я прошла мимо.
В лифте Катя спросила:
— Мама, ты плачешь?
— Нет, доча. Это просто вода.
Я вытерла щёку. Мокрая.
Глава вторая. Мама
Мама встретила нас без вопросов. Увидела лицо, чемодан, Катю на руках — и всё поняла. Она вообще у меня понимающая, мама. Прошла через своё, знает цену таким вещам.
— Проходи, — сказала только. — Я блинов напекла.
Катю уложили спать в моей старой комнате. Ту же кроватку, в которой я спала в её возрасте, достали с антресоли, постелили свежее бельё. Катя быстро уснула — укачалась, устала от утренних событий.
Я сидела на кухне, пила чай и молчала. Мама не лезла. Сидела рядом, гладила по руке. Молчание было тёплым, как её ладонь.
— Расскажешь? — спросила она наконец.
— Изменял.
— Давно?
— Четыре месяца.
— С кем?
— С соседкой сверху. С седьмого этажа.
Мама вздохнула.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Любишь его?
— Не знаю.
— А он тебя?
— Говорит, что любит. Но трахал другую. И говорил ей, что я только мать его ребёнка, а не женщина.
Мама помолчала. Потом сказала:
— Твой отец тоже изменял.
Я подняла голову. Это было новостью. Отец умер десять лет назад, и я всегда считала их брак идеальным. Они никогда не ссорились при мне, никогда не повышали голос, всегда держались за руки.
— Когда?
— Когда ты маленькая была. Года три тебе. Я узнала, собрала вещи и ушла к тёте Вере. Месяц жила.
— А потом?
— Потом он пришёл. Плакал, просил прощения. Клялся, что больше никогда. И правда — больше не было. Тридцать лет прожили душа в душу.
— И ты простила?
— Простила.
— Как?
Мама посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах была мудрость, которой я не понимала.
— А знаешь, доча, я и сама не знаю. Наверное, потому что любила. И потому что поняла: люди ошибаются. Главное — чтобы ошибка осталась ошибкой, а не образом жизни. И чтобы человек действительно раскаялся. Твой отец раскаялся. Он доказывал мне всю жизнь, что я сделала правильный выбор.
— А если бы не раскаялся?
— Тогда бы не простила. И правильно бы сделала.
Я молчала. Смотрела в чашку.
— Ты сейчас злая, — продолжала мама. — Имеешь право. Но не решай ничего сгоряча. Поживи у меня, подумай. А там видно будет.
— Он сказал, что не отдаст Катю.
— Пусть попробует. Через суд он ничего не получит. Изменщикам детей не отдают.
— А если он будет бороться?
— Будет — проиграет. У тебя есть доказательства?
— Нет. Только мои слова.
— Найди доказательства. Скриншоты, записи, свидетелей. Соседи, наверное, видели, как он к ней ходил.
Я задумалась. Соседи. Да, наверное, видели.
— Я подумаю, — сказала я.
В три часа ночи я проснулась от того, что Катя звала меня. Пошла к ней, уложила обратно, а сама села на кухне с телефоном. Открыла переписку с подругой. Ирой. Мы дружили с института, она знала всё.
Я: «Ир, он изменил. Четыре месяца. С соседкой сверху. Я у мамы»
Ответ пришёл через минуту.
Ира: «Твою мать... Ты как?»
Я: «Хреново. Не знаю, что делать»
Ира: «Завтра приеду. Держись»
Я отложила телефон. Посмотрела в окно. За окном был ноябрь — серый, холодный, безнадёжный.
Глава третья. Ира
Ира приехала на следующий день. Привезла торт, вино и злость.
— Ну и где этот козёл? — спросила она с порога.
— У себя. Наверное, с ней уже.
— А она кто?
— Соседка. Ирина. С седьмого этажа. Разведёнка, тридцать пять, красивая.
— Ты её знала?
— Здоровались в лифте. Думала, нормальная баба. А она...
— А она сука.
— Не матерись при Кате.
— Она спит?
— Спит.
Ира села, налила себе чаю.
— Рассказывай.
Я рассказала. Всё. Про ту ночь, про звуки сверху, про то, как пошла на седьмой этаж, как увидела их, как она сказала про «только мать, а не женщина». Ира слушала, кивала, злилась. Когда я закончила, она сказала:
— Марин, я тебя убью, если ты к нему вернёшься.
— Почему?
— Потому что он козёл. Потому что он предатель. Потому что он трахал её у тебя над головой. Буквально над головой.
— А если он правда раскаивается?
— Все они раскаиваются, когда их ловят. А если бы не поймала? Так бы и трахал дальше?
Я молчала. Она была права.
— Ира, а ты бы простила?
Она задумалась. Долго молчала, крутила в руках чашку.
— Не знаю, — сказала наконец. — Наверное, нет. Но у меня нет детей. А у тебя есть. Это всё меняет.
— То есть ты советуешь простить?
— Я не советую. Я просто говорю, что у тебя есть Катя. И выбирать тебе придётся не только за себя.
Я смотрела в окно. Там падал снег — первый в этом году.
— Я не знаю, — сказала я. — Я совсем ничего не знаю.
— А хочешь, я с ней поговорю? — вдруг спросила Ира.
— С кем?
— С этой... Ириной.
— Зачем?
— Чтобы она знала, что ты есть. Что у него семья. Может, отвалится.
— Она знает. Я ей вчера всё сказала.
— И что она?
— Сказала, что хотела его. И что он хотел её.
— Сучка.
— Не матерись.
— Прости.
Мы сидели молча. Пили чай, смотрели на снег.
Вечером, когда Катя уснула, мы открыли вино. Ира рассказывала о своей жизни, о мужиках, о работе. Я слушала вполуха. Думала о своём.
Вдруг телефон зазвонил. Дима.
Я сбросила. Он позвонил снова. Снова сбросила. На третий раз ответила.
— Чего тебе?
— Марин, можно я приеду? Поговорить.
— Не надо.
— Я хочу увидеть Катю.
— Увидишь в субботу. Я привезу.
— Марин...
— Всё.
Я отключилась.
— Козёл, — сказала Ира.
— Козёл, — согласилась я.
Мы чокнулись.
Глава четвёртая. Соседи
Через неделю я решила поговорить с соседями.
Сначала с теми, кто жил на моём этаже. Справа — пенсионеры, дед Иван и баба Нина. Они всё видели, всё слышали, всё знали.
Я зашла к ним под предлогом — соль попросить. Баба Нина открыла, улыбнулась.
— Мариночка, заходи. Как Катенька?
— Нормально, баб Нин. У мамы она.
— А что так?
Я вздохнула.
— Баб Нин, вы ничего подозрительного не замечали в последнее время? Ну, там, гости, шум?
Она посмотрела на меня внимательно.
— Замечала, милая. Замечала. Твой-то к Ирке с седьмого этажа бегал. Почти каждую неделю. Я в окно видела — он вечером идёт, а утром возвращается.
У меня внутри всё оборвалось.
— Давно?
— Да с осени, поди. Сентябрь ещё был, я его первый раз заметила. Думала, по делам, а потом гляжу — часто стал ходить.
— Спасибо, баб Нин.
— Ты держись, дочка. Всё наладится.
Я вышла. Постояла на лестнице. Потом пошла выше.
Пятый этаж, шестой, седьмой. Квартира 74. Дверь была закрыта. Я позвонила.
Никто не открыл.
Я позвонила ещё раз.
Тишина.
Я уже хотела уходить, когда дверь напротив открылась. Вышла женщина лет сорока, с мокрой головой — видно, из душа только что.
— Вы к Ирине? — спросила она.
— Да.
— Съехала она. Три дня назад. Вещи собрала и уехала. Сказала, в другой район.
— А куда именно?
— Не сказала. А вы кто?
— Я... соседка снизу.
Женщина посмотрела на меня понимающе.
— А, так это вы? — сказала она. — Ирка рассказывала. Говорила, что с мужем вашим встречалась. Я ей говорила — дура, не связывайся с женатыми. А она своё.
— Давно она с ним встречалась?
— Да с осени. Я всё видела — он к ней ходил, она к нему не ходила, боялась, видно, что заметят.
— Спасибо, — сказала я. — Простите, не знаю вашего имени.
— Зина. А вам — держаться.
Я кивнула и пошла вниз.
На лестнице села на подоконник и заплакала. Впервые за эту неделю — заплакала по-настоящему.
Соседи видели. Все видели. А я одна не видела.
Или не хотела видеть.
Глава пятая. Встреча с Ириной
Через две недели я нашла её.
Ира-подруга дала контакт знакомого, который работал в базе. За тысячу рублей он пробил её новый адрес. Юго-Западная, съёмная квартира.
Я поехала туда в субботу утром. Катю оставила с мамой.
Долго плутала по дворам, нашла нужный дом, подъезд, этаж. Позвонила.
Дверь открыла Ирина. В халате, без макияжа, с грязной головой. Увидела меня — и побелела.
— Вы?
— Я.
— Зачем?
— Поговорить.
Она колебалась секунду, потом открыла дверь шире:
— Заходите.
Я зашла. Квартира была маленькая, запущенная — коробки, неразобранные вещи, пыль. Ирина жила одна, это было видно.
— Чаю? — спросила она.
— Давай.
Мы сели на кухне. Она налила чай, поставила передо мной чашку. Руки дрожали.
— Зачем вы приехали? — спросила она.
— Хочу понять. Ты знала, что он женат. Знала, что у него ребёнок. И всё равно.
Она молчала. Смотрела в чашку.
— Я одна, — сказала она наконец. — Мне 35, ни мужа, ни детей. Работа, дом, работа — всё. А он... он был такой внимательный. Сначала просто помогал — сумки донести, розетку починить. Потом заходил чай пить. Потом... я не хотела влюбляться. Честно.
— Но влюбилась.
— Да.
— И тебе было плевать, что у него семья?
— Было. — Она подняла глаза. — Мне было плевать. Потому что я думала: если он со мной, значит, у них всё плохо. Значит, он меня любит больше.
— А он говорил, что любит?
— Говорил. Что мы уже не живём как муж и жена. Что ты только мать, а не женщина. Что он остаётся только ради дочки.
— И ты верила?
— Хотела верить.
Я смотрела на неё. На её усталое лицо, на потухшие глаза. Красивая женщина, которой не хватило любви.
— А теперь? — спросила я. — Теперь ты веришь?
Она покачала головой.
— Теперь я знаю, что он врал. И мне, и вам. Он просто хотел и то, и другое. А мы — мы обе дуры, что повелись.
— Я не дура. Я верила мужу.
— А я повелась на сладкие слова.
Мы молчали. Пили чай.
— Я уехала, чтобы не мешать, — сказала она. — Чтобы вы могли разобраться.
— Разобрались уже.
— И что?
— Не знаю. Ещё не решила.
— Вы простите его?
Я посмотрела на неё.
— Не твоё дело.
Она кивнула.
— Извините меня, — сказала она. — Если можете.
Я встала.
— Живи свою жизнь, Ирина. И больше не связывайся с женатыми.
— Не буду.
Я ушла.
На улице шёл снег. Крупный, пушистый, красивый. Я стояла под снегопадом и думала: как странно устроена жизнь. Вчера я ненавидела эту женщину. А сегодня мне её почти жаль.
Но только почти.
Глава шестая. Зима
Декабрь тянулся бесконечно.
Я жила у мамы, работала, водила Катю в садик. Дима приезжал каждые выходные, гулял с дочкой, привозил продукты, пытался поговорить. Я была вежлива, но холодна.
Он не сдавался.
В первое воскресенье декабря он приехал с документами.
— Что это? — спросила я.
— Дарственная на квартиру. На тебя и Катю.
Я смотрела на бумаги, не веря.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я переписал квартиру на вас. Чтобы ты знала: я не ради жилья. Я ради вас.
— А где ты будешь жить?
— Сниму комнату. Или у родителей. Не важно.
Я смотрела на него. На его замерзшие щёки, на усталые глаза.
— Зачем ты это делаешь?
— Чтобы ты поверила. Что я не вру. Что я готов на всё.
Я взяла документы. Прочитала. Всё по-настоящему, с печатями, с подписью у нотариуса.
— Дима...
— Не говори ничего. Просто подумай. Я подожду.
Он ушёл. А я стояла в прихожей и смотрела на дверь.
Через неделю он приехал снова.
— Я уволился с работы, — сказал он.
— Зачем?
— Чтобы ты знала: я не буду с ней видеться. Никогда.
— Она съехала. Я знаю.
— Я не поэтому. Та работа была с командировками. Я хочу быть дома. С вами.
Я молчала.
— Я к психологу записался, — продолжал он. — Хожу раз в неделю. Разбираюсь в себе.
— И что наразбирал?
— Что я дурак. Что боялся тебе сказать, что мне не хватает внимания. Что ты вечно с Катей, вечно уставшая, а я... я чувствовал себя ненужным.
— И поэтому ты пошёл к ней?
— Не поэтому. Поэтому был слаб, когда она позвала.
— А почему ты не поговорил со мной? Почему не сказал, что тебе плохо?
— Боялся. Думал, ты скажешь, что я нытик. Что у тебя своих проблем хватает.
— И ты решил, что лучше трахнуть другую?
— Я решил неправильно. Я знаю.
Я смотрела на него. На его лицо, которое я знала пятнадцать лет. На его глаза, полные боли.
— Дим, я не знаю, смогу ли я тебя простить.
— Я подожду.
— Сколько?
— Сколько надо.
Он ушёл. А я стояла и смотрела ему вслед.
Глава седьмая. Новый год
Новый год мы встречали у мамы. Дима приехал по моему приглашению — я позвала сама. Он не верил, переспрашивал три раза.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Катя хочет, чтобы папа был рядом.
Он приехал с ёлкой, с подарками, с тортом. Мама встретила его настороженно, но вежливо. Катя визжала от радости.
Мы сидели за столом, смотрели телевизор. Бой курантов, шампанское, загадывание желаний. Катя уснула в одиннадцать, уставшая от праздника.
Мы с Димой вышли на балкон. Мороз щипал щёки, но было красиво — фейерверки, огни, снег.
— Спасибо, что позвала, — сказал он.
— Не за что.
— Я люблю тебя. И буду любить всегда. Что бы ты ни решила.
Я смотрела на него. На его лицо, которое я знала пятнадцать лет. На его глаза, в которых больше не было вранья.
— Дим, — сказала я. — Я не простила. Но я хочу попробовать.
Он замер.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Но будут условия.
— Какие?
— Ты переезжаешь к нам. Но спишь на диване. Ходишь к психологу. Даёшь мне полный доступ к телефону. И если что-то повторится — ты нас больше никогда не увидишь.
— Я согласен. На всё.
— И ещё. Ты должен понять: я не та Марина, что была раньше. Я буду другой. Недоверчивой, злой, колючей. И это надолго.
— Я выдержу.
— Посмотрим.
Мы вернулись в комнату. Мама пила чай, делала вид, что не подслушивала. Увидела наши лица, кивнула.
— Ну, с новым годом, — сказала она. — С новым счастьем.
Мы чокнулись.
Глава восьмая. Испытание
Первые недели были адом.
Дима спал на диване в гостиной. Я просыпалась ночью и слышала, как он ворочается, как вздыхает. Иногда вставала попить воды и видела его — лежит, смотрит в потолок. Тот самый потолок, который нас разделял.
Мы ходили к психологу. Раз в неделю, по четвергам. Сидели в уютном кабинете, говорили о боли, о доверии, о том, как жить дальше. Психолог задавала вопросы, мы отвечали. Иногда честно, иногда зло, иногда со слезами.
Дима плакал. Я впервые видела, как он плачет — по-настоящему, навзрыд, не стесняясь. Говорил, как ему стыдно, как он ненавидит себя за ту ночь, за те месяцы, за ту женщину.
Я слушала и молчала.
Дома я проверяла его телефон каждый день. Он сам приносил, сам разблокировал, сам показывал. Чисто. Ничего. Ни одного подозрительного номера, ни одного скрытого чата.
Он устроился на новую работу — поближе к дому, с меньшей зарплатой, но зато без командировок. Приходил ровно в шесть, помогал с Катей, готовил ужин. По выходным возил нас в парк, в кино, в гости к маме.
Я смотрела на него и не верила. Всё казалось фальшивкой, игрой, попыткой загладить вину. Но проходили недели, а он не сдавался.
В феврале я впервые за долгое время разрешила себя обнять.
Это было вечером, после того как Катя уснула. Мы сидели на кухне, пили чай. Он рассказывал о работе, о новых планах, о том, что хочет купить дачу. Я слушала и вдруг поняла, что не чувствую боли. Только усталость.
— Дим, — сказала я. — Обними меня.
Он подошёл. Осторожно, боясь спугнуть. Обнял. Я уткнулась носом ему в плечо. Вдохнула. Пахло им. Только им. Чужой запах исчез.
— Я всё ещё злюсь, — сказала я в плечо. — Но уже меньше.
— Я подожду.
— Я знаю.
Мы стояли так долго. А за окном шёл снег.
Глава девятая. Седьмой этаж
В марте я решилась подняться на седьмой этаж.
Ирина съехала ещё в декабре. Квартира семьдесят четвёртая стояла пустая, хозяева искали новых жильцов. Но я всё равно пошла.
Поднялась по лестнице. Седьмой этаж. Дверь с номером 74. Обычная дверь, обитая дерматином, с глазком, с металлической цифрой. Теперь на ней висело объявление: «Сдаётся, звонить по телефону...»
Я стояла и смотрела на неё.
Вспоминала ту ночь. Как шла сюда, как толкнула дверь, как увидела их. Как потом меня вырвало на лестнице.
Дверь напротив открылась. Вышла Зина, та самая соседка, с которой я говорила.
— О, Марина, — сказала она. — А вы чего тут?
— Да так. Просто...
— Понятно. — Она вздохнула. — Тяжело, да?
— Тяжело.
— Ничего, переживёте. Я своего тоже простила. Двадцать лет назад. Сейчас вместе, внуков нянчим.
— Простили?
— А чего делать? Любовь — она такая. Не выкинешь.
Я кивнула.
— Спасибо, Зина.
— Держитесь, Марина. Всё будет хорошо.
Я пошла вниз. Седьмой, шестой, пятый... На четвёртом я остановилась. Посмотрела на пол. Чисто. Ничего не напоминает.
— Мама, ты чего?
Я обернулась. Катя стояла на лестничной клетке, сжимая в руках куклу.
— Ты как тут?
— За тобой пошла. Ты долго.
Я взяла её на руки.
— Идём, доча.
— А что там?
— Ничего. Пустая квартира.
— А кто там жил?
— Никто. Просто люди.
— А почему ты туда ходила?
— Хотела попрощаться.
— С кем?
— С прошлым, доча. С прошлым.
Мы пошли вниз. Катя болтала ногами, рассказывала про садик, про новую подружку, про то, что хочет мороженого. Я слушала и улыбалась.
На первом этаже я поставила её на пол. Она побежала к выходу, крича: «Мама, догоняй!»
Я догнала.
Мы вышли во двор. Там светило солнце, таял снег, звенела капель. Весна.
— Мама, смотри, лужа!
— Прыгай, доча.
Она запрыгала по лужам, визжа от восторга. Я смотрела на неё и думала: вот оно, счастье. Простое, детское, настоящее.
А седьмой этаж остался позади.
Эпилог. Весна
В мае я поняла, что беременна.
Тест показал две полоски, и я долго сидела на краю ванны, глядя на них. Потом вышла. Дима возился с Катей в комнате, строил ей домик из подушек.
— Дим, — позвала я.
Он вышел. Увидел моё лицо, побледнел.
— Что случилось?
Я протянула тест.
Он смотрел, не понимая. Потом до него дошло.
— Это... это правда?
— Правда.
Он упал на колени. Прямо на пол, в коридоре. Обнял мои ноги и заплакал. Навзрыд, как ребёнок.
— Спасибо, — шептал он. — Спасибо...
— Ты чего? Вставай.
— Не могу. Я думал, никогда не простишь. Думал, потерял всё. А ты...
— Вставай, дурак. Катя увидит.
Он встал. Вытер слёзы. Посмотрел на меня.
— Я люблю тебя.
— Знаю.
— А ты?
Я посмотрела на него долго. На его мокрые глаза, на счастливое лицо.
— Я тоже люблю, — сказала я. — И, кажется, простила.
Он обнял меня. Крепко, до хруста.
Из комнаты выбежала Катя:
— Папа, мама, чего вы? Идите домик достраивать!
— Идём, доча, — сказала я.
Мы пошли.
В домик из подушек. В новую жизнь. В семью, которая выжила.
В сентябре у нас родился сын. Назвали Петей. Катя обожала его, таскала на руках, учила играть. Дима вставал по ночам, менял подгузники, носил кофе. Мы стали другой семьёй — не той, что была до измены. Но, может быть, даже лучше. Потому что теперь мы знали цену друг другу.
Седьмой этаж остался в прошлом. Звуки сверху больше не пугали. Теперь над нами жили другие люди — молодая пара с грудным ребёнком. По ночам оттуда доносился плач, а не стоны.
Я засыпала под этот плач и улыбалась. Потому что это были звуки жизни. Настоящей, чистой, новой.
Иногда, когда я просыпаюсь ночью и слышу скрип потолка, сердце на секунду замирает. А потом я поворачиваюсь к Диме, который спит рядом, и слушаю его дыхание. Ровное, спокойное, родное.
И я знаю: он здесь. Он со мной. Всё остальное — в прошлом.
А той ночью, когда я услышала правду... Я не жалею, что услышала. Потому что правда, какой бы горькой она ни была, делает нас сильнее.
Главное — не бояться подняться на седьмой этаж.
И спуститься обратно.