Ко дню рождения русского поэта Петра Ершова (1815-1869).
Студент Петербургского университета Пётр Ершов прославился неожиданно даже для самого себя. Всё началось на лекции по русской словесности, когда профессор Плетнёв вместо рассказа о летописных сводах второй половины XII века прочёл аудитории первую часть сказки «Конёк-Горбунок»:
За горами, за лесами,
За широкими морями,
Против неба – на земле
Жил старик в одном селе.
У крестьянина три сына,
Старший- умный был детина,
Средний был и так и сяк,
Младший вовсе был дурак.
Завершив чтение, профессор представил изумлённым студентам и автора - их однокурсника, скромного и незаметного Петра Ершова, юношу девятнадцати лет от роду.
В апреле 1834 года в журнале «Библиотека для чтения» с разрешения главного редактора профессора Сенковского и издателя Смирдина сказка была напечатана, принеся Ершову всероссийскую известность. Многим читателям, а тем паче, критикам, не верилось, что такое зрелое искромётное произведение мог написать столь неопытный автор, ничем до сих пор себя не проявивший. Но литературные наставники у Петра Ершова имелись - да ещё какие!
«Я все еще современник той прекрасной эпохи нашей литературы, - с благодарностью писал он своему учителю Петру Александровичу Плетневу, - когда даже едва заметный талант находил одобрение, когда люди, заслужившие уже известность (я вспоминаю А. С. Пушкина, В. А. Жуковского и Вас), не считали для себя унизительным подать руку начинающему то же поприще, которое они прошли с такою честию…».
Достоверно известно, что Пушкин был одним из первых читателей сказки, пришёл от нее в полное восхищение, однако внёс правки и помог подготовить рукопись к печати. «Теперь этот род сочинений можно мне и оставить», - пошутил в то время Александр Сергеевич. Страшно обидчивый в силу юных лет Ершов шуток не понимал, вспоминая своё полное тревог и сомнений общение с поэтом:
«Мне всё казалось, что надо мной он смеётся, например: раз я сказал, что предпочитаю свою родину для жительства. Он и говорит: “Да вам нельзя не любить Сибири – во-первых, это ваша родина, во-вторых, – это страна умных людей”. Мне показалось, что он смеётся. Потом уже я понял, что он о декабристах напоминает».
Правда, Пушкину приписывают и довольно двусмысленное ироническое высказывание: «Ершов владеет стихом точно своим крепостным мужиком».
Какие уж тут крепостные! Помимо того, что такого сословия в Сибири отродясь не было, в семье Ершовых и вольной прислуги-то не водилось. Отец - мелкий чиновник, всю жизнь в разъездах, мать - из вольных крестьян. Петя родился слабеньким и больным, и по сибирскому поверью младенца для его спасения однажды «продали» нищему за грош. Понарошку, конечно, но старинное предание волшебным образом сработало - малыш поправился и окреп. Взрослый Петр Ершов впоследствии шутил: «Что мне чины да почести, когда цена мне только один грош». Несмотря на некоторое суеверие, образование в семье ценилось, и после окончания уездного училища и губернской гимназии Ершов вместе с братом отправляется в далекий Петербург - учиться филологии и юриспруденции...
И вот такой неожиданный успех, сравнимый разве что со славой молодого Пушкина, и всего лишь из-за в общем-то незамысловатой сказочки. Молодой студент Пётр Ершов сразу же стал вхож в высокие литературные круги, его признали читатели и основная масса литературных критиков. Удачное начало творческой биографии было положено:
Я счастлив был. Любовь вплела
В венок мой нити золотые,
И жизнь с поэзией слила
Свои движения живые.
Чего же ждать в будущем - заслуженной славы литератора, полновесных собраний сочинений в кожаных переплётах, восторженного поклонения читателей?
Наверное, всё так бы и вышло, но автор знаменитого «Конька» по окончании университета возвращается на родину, в Сибирь. Преподавал латынь и русскую словесность в гимназии - среди его учеников оказался Дмитрий Менделеев, будущий зять и светило науки. Сам же Дмитрий Иванович, уже составивший Периодическую таблицу элементов, с удовольствием и уважением к родственнику занимался продвижением в печать последних прижизненных изданий «Конька-Горбунка». Пётр Павлович дослужился до должности директора народных училищ, в постоянных командировках разъезжая по всей огромной Тобольской губернии, но занятия литературой всё же не оставлял. Писал поэмы, рассказы, религиозную лирику, педагогические труды, даже оперные либретто, но при публикации в местных издательствах сочинения свои часто не подписывал, поэтому судить о полном творческом наследии Петра Ершова сегодня сложно.
Человек отзывчивой и благородной души, Ершов оказывал ежедневную помощь ослепшему и страдающему чахоткой Кюхельбекеру, читал ему вслух книги и новости, которыми тот живо интересовался. Именно через Ершова Иван Пущин передал для публикации в журнале «Современник» стихотворение Пушкина «Мой первый друг, мой друг бесценный…».
А «Конёк-Горбунок» зажил собственной жизнью.
«На "Коньке-Горбунке", – рассуждал поэт, – воочию сбывается русская пословица: не родись ни умен, ни пригож, а родись счастлив. Вся моя заслуга тут, что мне удалось попасть в народную жилку. Зазвенела родная – и русское сердце отозвалось...».
Он постоянно повторял, что только обработал и записал народную сказку, почти дословно взяв ее из уст народных рассказчиков, привел текст «в божеский вид» и зарифмовал. Правда, Виссарион Белинский сказку раскритиковал в пух и прах, назвав подделкой под народное творчество, не имеющей никакого художественного достоинства. Критик всегда недолюбливал всяческие стилизации и считал, что и у самого Пушкина «непременно из-за зипуна виднеется фрак».
Сказку несколько раз пытались запретить. Из первого издания 1834 года по цензурным требованиям исключили всё, что могло послужить намёком на сатиру в адрес самодержавия или церкви. В 1843 году «Конька-Горбунка» и вовсе запретили печатать, читатели смогли увидеть новое издание лишь тринадцать лет спустя. После Октябрьской революции сказку признали «недопустимой к выпуску» из-за следующей, в общем-то безобидной сцены:
Царь умылся, нарядился
И на рынок покатился;
За царём — стрельцов отряд.
Вот он въехал в конный ряд.
На колени все тут пали
И «ура» царю кричали.
В 1934 году цензоры разглядели в книжке «историю одной замечательной карьеры сына деревенского кулака». Но настоящая детективная история, связанная со сказкой Петра Ершова, началась уже в постсоветские годы, когда в печати начали появляться «литературоведческие» статьи, авторы которых высказывали смелые и доказательные предположения, что «Конёк-Горбунок» принадлежит перу Александра Сергеевича Пушкина. Гипотезы приводились самые невероятные: от обычного розыгрыша читателей до избежания столкновения с цензурой, поскольку царь в сказке выглядит совсем несимпатично, да еще и на юных девушек падок, что содержит явный намёк на притязания Николая I к Наталье Николаевне Пушкиной. Однако эта версия не может считаться достоверной, поскольку всего лишь год спустя Пушкин успешно публикует «Сказку о золотом петушке», а уж каков там моральный облик самодержца, известно каждому школьнику. Главное, на что обращали внимание ревизионисты, это юный возраст Петра Ершова, недостаток опыта, а также то, что впоследствии автору ничего подобного создать не удалось.
Компетентным исследователям, конечно, виднее, но поэтический мир Петра Ершова достаточно широк и многогранен. В своем итоговом стихотворении-завещании «Одиночество» он всё же надеется, что в будущем его стихи обязательно разбудят ещё чью-нибудь живую душу. Его строки искренни и вдохновенны, несомненно близки современному читателю, поскольку отражают живое биение его щедрого и благородного сердца.
Одиночество
Враги умолкли — слава Богу,
Друзья ушли — счастливый путь.
Осталась жизнь, но понемногу
И с ней управлюсь как-нибудь.
Затишье душу мне тревожит,
Пою, чтоб слышать звук живой,
А под него еще, быть может,
Проснется кто-нибудь другой.
Ответ
Мне говорят: погиб твой дар,
Прошло счастливое мгновенье,
Когда души кипящий жар
Лился в живое песнопенье;
Не возвратить тебе тех дней!
Они прошли чредой своей!
Пусть говорят! Толпы холодной
Давно знаком мне приговор;
Давно привык смотреть мой взор
На жало зависти бесплодной.
Но их укор, но их хула -
Сожмут ли крылья у орла?
Пусть говорят! В сознаньи твёрдом
Моих душевных свежих сил,
Безмолвно я, с презреньем гордым
Их жалкий крик переносил.
Никем незримые виденья
Мне были светом утешенья.
И думал я: пора придёт,
Грудь переполненная хлынет
И лавой огненной откинет
Богатых звуков водомёт.
И разовьётся песнь цветная,
Кипя, и грея, и сверкая.
Песня казачки
Полетай, мой голубочек,
Полетай, мой сизокрылый,
Через степи, через горы,
Через темные дубровы!
Отыщи, мой голубочек,
Отыщи, мой сизокрылый,
Мою душу, мое сердце,
Моего милова друга!
Опустись, мой голубочек,
Опустись, мой сизокрылый,
Легким перышком ко другу,
На его правую руку!
Проворкуй, мой голубочек,
Проворкуй, мой сизокрылый,
Моему милому другу
О моей тоске-кручине!
Выезд
Город бедный! Город скушный!
Проза жизни и души!
Как томительно, как душно
В этой мертвенной глуши!
Тщетно разум бедный ищет
Вдохновительных идей;
Тщетно сердце просит пищи
У безжалостных людей.
Изживая без сознанья
Век свой в узах суеты,
Не поймут они мечтанья,
Не оценят красоты.
В них лишь чувственность без чувства,
Самолюбье без любви,
И чудесный мир искусства
Им хоть бредом назови…
Прочь убийственные цепи!
Я свободен быть хочу…
Тройку, тройку мне — и в степи
Я стрелою полечу!
Распахну в широком поле
Грудь стесненную мою,
И, как птичка, я на воле
Песню громкую спою.
Звучно голос разольется
По волнам цветных лугов;
Мне природа отзовется
Эхом трепетным лесов.
Я паду на грудь природы,
Слез струями оболью
И священный день свободы
От души благословлю!
Русская песня
Уж не цвесть цветку в пустыне,
В клетке пташечке не петь!
Уж на горькой на полыне
Сладкой ягодке не зреть!
Ясну солнышку в ненастье
В синем небе не сиять!
Добру молодцу в несчастье
Дней веселых не видать!
Как во той ли тяжкой доле
Русы кудри разовью;
Уж как выйду ль в чисто поле
Разгулять тоску мою.
Может, ветер на долину
Грусть-злодейку разнесет;
Может, речка злу кручину
Быстрой струйкой разобьет.
Не сходить туману с моря,
Не сбежать теням с полей,
Не разбить мне люта горя,
Не разнесть тоски моей!
Не забыта мать-Россия
Не забыта мать-Россия
У небесного царя.
Всюду реки медовые
И молочные моря.
И богатым и убогим
Пир готов на каждый день.
Дело только за немногим:
Ложку в руки взять нам лень.
Нигилисту-естественнику
Ты говоришь, что без изъятья
Мы все родня, что все мы братья.
Ну что ж? Прекрасные слова!
Но слов одних для дела мало:
Ведь по закону естества
Необходимы для родства
Единый род, одно начало.
Но здесь-то целый океан
Положен вами в разделенье:
Ведь мы — Адама поколенье,
А вы — потомки обезьян.