Он живёт тихо, мало тратит, не создаёт проблем и никому особенно не мешает. Однажды его вызывают в «Комитет оценки целесообразности граждан» и сообщают: государству без него будет лучше. Рассказ о том, как может выглядеть общество, где ценность человека измеряется только его выгодой для системы.
***
— Вы. Да, вы. Подойдите поближе. Вы хорошо меня слышите?
Голос — ровный, сухой, без акцента. Ни мужской, ни женский. Комната, куда его втолкнули, была пуста: белые стены, белый потолок, стальной стол, два стула. Запаха почти не было — только лёгкий привкус хлорки. Наручники на руках тяжело тянули вниз.
— Да, слышу, — глухо отозвался он. — Слышу.
— Очень хорошо, — сказала она.
Он всё ещё не мог понять, где прячется собеседница. Звук раздавался будто отовсюду. Потом из стены тихо выдвинулся тёмный прямоугольник — экран. На нём проявилось лицо женщины. Слишком правильное, чтобы до конца верить, что это не маска: ровные черты, гладкая кожа, чётко очерченный рот. Волосы убраны в идеальный пучок. Взгляд — прямой, внимательный, пустой.
— Что здесь происходит? — спросил он. Голос сорвался на высокий тон. — Где я? Зачем эти… наручники? Это что, прикол? Как их… пранк?
— Пока рано задавать вопросы, — без тени улыбки ответила она. — Для начала я должна предъявить вам обвинение. Есть протокол, я обязана ему следовать. Продолжим.
— Какое обвинение? Где я? Кто вы такие? — он дёрнул руками, цепь на запястьях лязгнула. — Это какой‑то идиотский розыгрыш?
— Нет, — сказала она. — Спешу вас огорчить: это не шутка и не розыгрыш.
Пауза была короткой — как лист бумаги, перевёрнутый в деле.
— Вы обвиняетесь в недостаточном вовлечении в государство, — произнесла она таким тоном, будто читает курс валют. — Процент вашей полезности для общества за отчётный год ниже допустимого. Пятилетняя оценка также оказалась ниже разрешённой нормы. Это означает, что государство более не нуждается в вашем участии.
Он моргнул.
— В чём, простите, я обвиняюсь? В том, что… мало работаю? — он попытался усмехнуться. — Я, между прочим, пашу. Как умею.
— Мы проверили, — спокойно сказала женщина. — Налогов вы платите мало. Но это не увиливание от налогов — в таком случае ваше дело пошло бы по другой линии. Там вы смогли бы набрать дополнительные доли процента за счёт работы сотрудников компетентных органов. Следователи, инспекторы, суды — всё это увеличивает вашу полезность.
Он уставился на экран.
— То есть, если бы я… воровал, было бы лучше?
— Это могло бы дать вам краткосрочную поблажку, — кивнула она. — Но, к сожалению, вы предпочитаете жить тихо.
Она откинула взгляд вниз — явно читала.
— Денег потрачено на продукты — мало, гораздо ниже допустимого уровня. Одежда, лекарства, бытовая химия, предметы для развлечений — мало. Вы впустую занимаете место в обществе. В нормальном обществе все должны отдавать и принимать в равной мере. В мере, установленной государством.
— Да мы просто… неприхотливые, — пробормотал он. — Нам много не надо.
— Неприхотливые, — повторила она, словно пробуя слово. — Нет. Такие нам не нужны. С помощью таких, как вы, не прокормить такую большую нацию, как наша.
— При чём здесь нация? — он вскинулся. — И при чём здесь вообще я?
— Что значит «при чём»? — она чуть склонила голову. — Для того чтобы прокормить почти миллиард жителей нашего славного государства, необходима продуманная, хорошо отлаженная система. Должен быть большой товарооборот, чтобы обеспечивать работой или социальными выплатами такое количество людей. Если система даёт сбой, появляется много недовольных. Больше обычного. Итог — стирание.
Она произнесла последнее слово без нажима.
— Но учитывая, что мы — гуманное общество, — продолжила она, — мы готовы ответить на несколько ваших вопросов.
Он сглотнул.
— Что с моей семьёй? — спросил резко. — Они тоже… здесь?
— Ваша семья? — она на миг посмотрела в сторону, будто сверяясь с чем‑то. — Не переживайте. С ними всё будет в порядке. По крайней мере, с нашей стороны никакого вмешательства не будет. Наши аналитики приняли решение оставить вашу семью.
— Оставить, — эхом повторил он.
— Были просмотрены все данные, — продолжала она, — и выявлено, что именно вы являетесь причиной вашего образа жизни. Супруга лишь поддерживает вас, она скорее не против. Но с другим мужчиной она может стать совсем иной. Более удобной для системы. В противном случае… — она слегка пожала плечами, — никто не освобождается от ответственности. Она уже занесена в список потенциально нецелесообразных.
— Нецелесообразных? — он уставился на неё. — Что это значит?
— Это означает, что ваше существование не является необходимым, — ровно сказала она. — Государству без вас будет лучше.
Он дёрнул наручниками так, что металл впился в кожу.
— Кто вы вообще такие? Где мы? — спросил он уже почти сиплым голосом.
— Кто мы, — повторила она. — Мы — особый отдел Комитета оценки целесообразности граждан.
— Комитет чего? — он недоверчиво рассмеялся. — Это шутка. Комитета… оценки целесообразности? Вы придумали это название?
— Мы оцениваем вашу вовлечённость в жизнь государства, — как ни в чём не бывало продолжала она. — Принимаем меры по изменению сознания, вектора интересов. И в особых случаях, таких как ваш, выносим вердикт. И исполняем его.
Она чуть наклонилась вперёд, как будто проводя экскурсию.
— Большая часть работы производится компьютером. Есть небольшой штат сотрудников — они набираются из ведомств, где особенно важна скрытность. Они проходят множество тестов, об участии в которых испытуемые не догадываются. Создаются ситуации, анализ реакций на которые позволяет выявить подходящих кандидатов. Эти люди контролируют работу системы, занимаются разработкой программного обеспечения. Есть команда техников, обслуживающих технику, и специалистов, следящих за чистотой.
— И они все… — он не договорил.
— Думают, что работают в аналитическом центре крупной маркетинговой компании, — спокойно закончила она. — Это безопаснее.
— А стиратели? — сам не заметив, как, спросил он.
— Есть и команды стирателей, — кивнула она. — Исполнители и те, кто подбирает лучший вид стирания.
Он вдруг спросил первое, что пришло в голову:
— Вы… робот?
Она моргнула. Впервые за всё время на её лице мелькнула тень эмоции — что‑то вроде удивлённого смешка.
— Я? Нет, — сказала она. — Я человек. Руководство Комитета решило, что сообщать о стирании должен человек. Но спасибо. Часто говорят, что я похожа на робота. Дома я совсем не такая.
— Какое право вы имеете решать за кого‑то? — сорвалось у него. — А как же… гражданские свободы?
— Мы имеем право, — спокойно ответила она. — Оно прописано в соответствующих документах и подписано соответствующими ответственными лицами. Мы действуем чётко по инструкции.
— Я не первый, кого вы убьёте? — спросил он.
— Вы далеко не первый, — подтвердила она. — И это не убийство. Мы же не убийцы. Зачем вы так? Мы помогаем людям.
Он хрипло рассмеялся.
— Помогаете?
— Эта система работает уже более шестидесяти лет, — сообщила она. — В том или ином виде. Сейчас мы стали более гуманны. Развитие технологий позволяет перед стиранием задействовать алгоритмы, использующие телевидение и социальные сети. Рекламу, в частности. Реклама — наш лучший союзник. Она помогает создавать и продвигать необходимые тренды. Благодаря этому мы существенно сократили процент стираемых.
— Это бесчеловечно, — прошипел он. — Вы чудовища.
— Нет, вы не правы, — покачала она головой. — Вы думаете, что это негуманно? Противозаконно? Ошибаетесь. Наше ведомство существует не для того, чтобы стирать людей, а наоборот — всеми силами предотвратить стирание. Все наши ресурсы направлены на создание и поддержание определённого уровня потребления.
Он сжал зубы.
— То есть вы убираете всех… неудобных? — спросил. — Как вы вообще выбираете, кто достоин жить в вашем чудесном обществе, а кто нет?
— Позвольте, — подняла она ладонь. — Не так много сразу. Нет, конечно, не все люди с низким рейтингом умирают. Только обозначенный процент населения. В режиме реального времени анализируются данные, компьютер выдаёт цифру. Этот процент перепроверяют профессионалы и принимают решение.
Она чуть улыбнулась.
— Некоторые люди и даже семьи сами по себе могут иметь очень низкий рейтинг, но при этом быть важной частью системы. Группы, которая даёт дополнительный групповой процент. Или просто быть очень полезными для общества. В таком случае их социальный статус или профессия позволяют им не участвовать в общем анализе.
— Политики? — ядовито уточнил он.
— Не только, — ответила она. — Важные чиновники, учёные. Не все, конечно, важен не титул, а вклад. Врачи, учителя, инженеры. Шахтёры. Люди, которые реально полезны на своём месте. А особенно — те, кто незаменимы.
— Незаменимых людей не бывает, — упрямо сказал он.
— Бывают, — не согласилась она. — Термин, конечно, условный. Но возьмём врача широкого профиля. Таких много. Хороших — тоже немало. Но многие ли из них согласятся переехать в труднодоступный район? В маленький городок, где работы больше, зарплата меньше, а досуг беднее? Много? Не очень. У кого‑то семья, у кого‑то старые родители, у кого‑то просто нет желания жить вне крупного города. Тех, кто потенциально согласен на такой переезд, мы берём под особый контроль. При приемлемом поведении они временно освобождаются от оценки.
Он сжал кулаки.
— Это нечестно, — сказал. — Не все хотят быть врачами или учёными. Я, например, с детства мечтал работать с деревом. И работаю. У меня хорошо получается. Почему я заменим, а они — нет?
— Кто говорит, что вам нельзя быть плотником? — искренне удивилась она. — Вы уже были полезны. На вас потрачено много времени.
Она чуть склонилась к экрану.
— Перед стиранием всегда проводится комплекс мер, нацеленных на изменение ваших предпочтений, интересов, — напомнила. — Не только напрямую. Так как вы женаты, ваша ячейка — единый механизм. Поэтому к вашей жене тоже применялись определённые меры.
Он почувствовал, как в груди поднимается липкий страх.
— Что вы там… применяли? — спросил.
— Например, у вашей жены были попытки проявить недовольство вашим образом жизни, — без тени сочувствия сказала женщина. — Недостаток денег, невозможность съездить в тёплые страны, как у подруг. С целью повышения недовольства вашим положением, вашим друзьям, Соколовым, была предоставлена возможность слетать в Египет.
— Египет… — он растерянно моргнул. — Соколовы. Они же… выиграли путёвку. У оператора. Это вы?
— Да, именно, — кивнула она. — Та самая «путёвка для лучших клиентов».
— Но почему им? — выдохнул он. — При чём тут они и мы? Если бы вы дали её нам… может, что‑то изменилось бы.
— Вам? — она слегка усмехнулась. — Если бы мы дали её вам, вы бы слетали, отдохнули и вернулись к своей «неприхотливой» жизни. Ваша жена успокоилась бы надолго и перестала бы быть нашим невольным союзником. Нет. Важно было изменить её отношение. Проткнуть нарыв недовольства.
— Ну ушла бы она от меня, — буркнул он. — И что? Это бы всё исправило?
— У вас появился бы шанс взяться за ум, — просто сказала она. — Изменить жизнь. Начать больше… участвовать.
Он покачал головой.
— Вы больше денег потратили на эту путёвку, чем я… не потратил, — проговорил. — Был ли в этом смысл?
— Конечно, — твёрдо ответила она. — Вы — часть общества. Негативный пример. Кто‑то может посмотреть на вас и решить, что жить так — хорошо. И пойдёт по вашим стопам. Мы должны пресекать такие вероятности в зародыше.
Он тихо выругался.
— Профессией я не вышел, — сказал, — статусом — тоже. Но у нас нормальная семья. Мы не мусорим, не шумим, не буяним. Мы не алкоголики. Чем мы хуже тех, где семеро по лавкам, половина — пьяные, половина — безработные? Почему не начать с них? Подчистили бы общество.
— Ваша семья не хуже и не лучше, — спокойно ответила она. — В контексте нашей задачи вы отличаетесь лишь индексом. Мы не оцениваем мораль. Мы не можем позволить себе человеческие чувства. Это мешает.
Она легко пожала плечами.
— Многие из тех, о ком вы говорите, получают пособия, — продолжила. — Много детей — много одежды, пищи, расходных материалов. Это обеспечивает работой других. Наркотики, алкоголь… мы не имеем ничего против, если это держится под контролем соответствующих органов в допустимых пределах. Преступления, связанные с этим, обеспечивают работой полицию, врачей, пожарных, соцработников. Товарооборот.
— Вы поощряете преступность? — выдохнул он. — Вы… больные.
— Нет, — качнула она головой. — Мы не поощряем. Мы вынуждены поддерживать уровень преступности в рамках. Сократив её резко, мы потеряем необходимость содержать такое количество силовых ведомств. Это только первая ступень. Общество — сложная система. Лучше не трогать несущие балки.
Она чуть наклонила голову.
— Даже если создать идеальные условия, — сказала, — всегда будут люди, которые не любят правила. Лентяи. Неправильно воспитанные. То есть люди, которым не привили правильные интересы и желания. Кстати, на это мы выделяем очень большие ресурсы. И уже есть изменения.
— На что? — глухо спросил он.
— На воспитание, — ответила она. — Мы стараемся ориентировать детей в нужном направлении. Прививать любовь к спорту, к искусству.
Он фыркнул:
— Вы. Спорт, искусство… любовь. Да вы же машины. Какие вам эмоции?
— Ничего странного, — спокойно ответила она. — Мы прагматичны. Больше интересов у граждан — шире ассортимент необходимых ресурсов. Спортивная одежда, питание, тренажёры, абонементы в фитнес‑центры. Всё это даёт работу тысячам.
Она загнула пальцы.
— Одно только спортивное питание, — привела пример, — это разработка состава, маркетинг, название, дизайн, упаковка, видеоролики, звук, графика, производство, доставка, продажа, утилизация. И так во всём. Общество — это не лозунг. Это схема.
Он молчал.
Она сама продолжила:
— Кстати о вашем индексе, — напомнила. — У вас, помимо прочего, слишком хорошее здоровье. Врачам и фармацевтам тоже нужна работа. Должны работать фабрики лекарств и лаборатории.
— Я спортом занимаюсь, — с трудом выговорил он. — Правильно питаюсь.
— Занимаетесь спортом в обычной одежде, — уточнила она. — Без специализированной экипировки, не в клубе, без абонемента. Используете собственный вес, свежий воздух. Не потребляете ни один из одобренных продуктов спортивного питания. Вы — здоровый, но бесполезный.
Он почти рассмеялся.
— Зарплата небольшая, — сказал. — У меня нет денег на всю вашу красивую одежду и «одобренную» еду.
— Сами виноваты, — без жалости ответила она. — В нашей стране есть масса возможностей заработать. Вы сами сказали когда‑то: «чем больше денег, тем меньше свободного времени». — Она посмотрела в сторону. — Цитата. Вносилась в отчёт.
Он отвёл глаза.
— Как это всё… произойдёт? — тихо спросил. — Я просто исчезну? Поэтому так много пропавших без вести?
— Нет, — ответила она. — Исчезать вы не будете. Это невыгодно. Официально — несчастный случай.
— Какой? — одеревеневшим языком спросил он. — Авария?
— Вариантов много, — сказала она. — Взрыв газа, несчастный случай на работе, самоубийство, убийство… Целые группы людей придумывают, как лучше вас стереть. В вашем случае — да, запланирована дорожная авария.
Она говорила об этом так, будто обсуждала погоду.
— Вы недавно получили водительское удостоверение, — пояснила. — Малый опыт. В это нетрудно поверить. В вашу кровь введут небольшое количество алкоголя. В аварию будут вовлечены полицейские, следователи, дорожные рабочие, пожарные, эксперты. Много работы. Хорошо для экономики.
Он молчал. В висках стучало.
— Ой, — вдруг сказала она, словно вспомнив что‑то. — Как быстро пролетело время. У вас так много вопросов.
Она чуть наклонила голову.
— Ваше время истекло, — произнесла она. — Пора прощаться.
— Всё? — выдавил он. — Это… конец?
— Да, — сказала она. — Вы же не один. У нас плотный график. — Она спокойно посмотрела прямо в камеру. — Ваше дальнейшее существование, с данного момента, признаётся нецелесообразным. Прощайте.
Экран мигнул и погас.
В комнате снова стало тихо. Только цепь на его запястьях чуть дрожала — от того, что руки перестали слушаться. Где‑то далеко, за белыми стенами, уже строилась схема «несчастного случая», в которой он был не человеком, а цифрой в отчёте.