Есть голоса, которые мы впитываем с молоком матери, даже если матери наши слушали совсем другое. Эти голоса становятся не просто частью культурного слоя — они врастают в подкорку, становятся нервной системой поколения. Голос Александра Малинина — именно такой. Высокий, чистый, с вибрацией, от которой, как от камертона, начинали звенеть хрустальные подвески на люстрах в тысячах советских, а потом и российских квартир. Это голос-аристократ, заброшенный судьбой в рабочую семью, голос, которому суждено было пробиться сквозь грохот товарняков и лязг заводских цехов, чтобы стать главным романтиком огромной страны.
Оглядываясь назад, на эти почти семь десятков лет, которые вместили в себя и уральское детство впроголодь, и всесоюзное признание, и страшную аварию, и три брака, и четырех детей, и скандалы, и триумфы, ловишь себя на мысли, что биография Малинина — это даже не столько история певца, сколько срез эпохи. Мы все были там, в той реке, и он плыл в ней вместе с нами. Только иногда ему удавалось выныривать, чтобы взять ту самую высокую ноту.
Рождение голоса из лязга стали
Где рождаются мечты о бархатных креслах консерваторий и запахе кулис? Конечно же, в бараке. На окраине Свердловска, в городе, который тогда ещё носил имя человека, убившего последнего царя, в семье простых железнодорожников появился мальчик Саша Выгузов. Это звучит как приговор — быть Выгузовым. Что-то пыльное, тяжелое, уличное. И жизнь сначала полностью оправдывала фамилию.
Семья жила трудно. Настолько трудно, что сегодняшним артистам, въезжающим на сцену на подъемниках, и не снилось. Никакого «блатного» детства, никаких пеленок из шелка. Отец, Николай Степанович, работяга, не чуравшийся тяжёлой руки и крепкого слова. Мать, Ангелина Анатольевна, маляр-штукатур, женщина, уставшая от быта настолько, что на нежность уже просто не оставалось сил. В этом мире нужно было выживать, а не чувствовать. Колоть дрова, таскать воду, молчать, когда бьют, и не скулить.
Но есть удивительный закон природы: в самой скудной почве иногда вырастают самые удивительные цветы. Где-то там, внутри пацана, который в школе верховодил и считался шутом, потому что иначе было не привлечь к себе внимание вечно усталых взрослых, зрела странная тяга. Его тянуло не к железу, как отца, а к звуку. Он мог часами слушать, как за стеной поёт патефон, ловить обрывки мелодий из репродуктора. Потом был кружок, хор, танцы, альт в оркестре Дома пионеров. Родители на концерты не ходили — им было не до того. Но они подарили ему гитару. Наверное, сам того не ведая, отец протянул сыну ниточку, за которую тот ухватился и вытащил себя из той жизни.
Представьте себе Свердловск семидесятых. Суровый, индустриальный, мужской город. И пятнадцатилетнего парня в форме ученика машиниста. Отец был счастлив: сын пошел по его стопам, будет при деле, при куске хлеба. Но Саша продержался всего четыре дня. Четыре дня в душной кабине, где пахнет мазутом и потом, где будущее расписано на десятилетия вперед, как расписание поездов. Четыре дня, чтобы понять: это смерть. И он совершил поступок, который требовал настоящего мужества, — забрал документы и ушел в никуда. В студию эстрадного искусства при филармонии. В мир, где пахло кулисами и пылью старых нот.
Это был бунт. Бунт против рода, против судьбы, против тяжелой руки отца. Он выбрал голос, хотя весь его жизненный уклад кричал, что голос — это не профессия. Пройдёт много лет, и он сменит фамилию отца на девичью фамилию матери, став Малининым. Словно перепишет свою генетику заново. Но шрамы того детства останутся навсегда. И, быть может, именно оттуда, из этого одиночества в толпе сверстников, из этой нехватки любви, и родится та щемящая, пронзительная нота в его романсах, от которой у женщин набухают глаза влагой.
Армия, Москва и цена успеха
Армия в судьбе Малинина — это не потерянные два года, а парадоксальный трамплин. Он попал не в стройбат, не в окопы, а в ансамбль песни и пляски Уральского военного округа. Валторна, сцена, военный мундир, который так шел юноше. Отец ворчал: хотел, чтобы сын стал мужиком, а тот опять поёт. Но для Саши это было спасением. В армии он окончательно понял, что его дом — там, где софиты.
После дембеля — Москва. Столица конца семидесятых — начала восьмидесятых, душная, промасленная, брежневская, но всё ещё манящая, как огни большой ярмарки. В Москве таких красивых голосистых парней — пруд пруди. И каждый готов петь за еду. Малинин лупил по московским мостовым, снимал углы, перебивался случайными заработками. Работал в ВИА «Поющие гитары», «Голубые гитары», «Фантазия». Всё это были поденщины, халтуры, но великолепная школа. Школа выживания и школа ремесла.
Он попал в орбиту Стаса Намина, в группу «Цветы». Это была уже почти элита. Намин разглядел в нем не просто голос, а харизму. В 1986 году случилось то, что могло поставить точку. Автомобильная авария. Страшная. Врачи собирали его по частям, вытаскивали с того света. Три месяца в гипсе, сотрясение мозга, лицо, порезанное стеклом, и, самое страшное для певца, — пропавший голос. Тишина. Та самая тишина, которая, как черная вода, заливает всё вокруг.
Многие не знают или забывают, что именно тогда, на больничной койке, глядя в белый потолок и не зная, заживут ли связки, сможет ли он вообще говорить, не то что петь, Александр пришел к вере. Он принял крещение. Это был не модный жест, не дань традиции — это был крик души, ищущей опору. И случилось чудо, которое верующие называют благодатью, а скептики — регенерацией тканей. Голос вернулся. Но вернулся другим — выше, чище, объемнее. Бархатный баритон ушел, уступив место пронзительному тенору, который вскоре сорвет крышу всей стране. Словно за те три месяца, что он пролежал, глядя в небо, ангелы перенастроили его инструмент.
Триумфатор на руинах империи
Юрмала-88. Для тех, кто застал это время, название конкурса звучит как заклинание. Страна ещё жила в СССР, но уже чувствовала, как земля уходит из-под ног. И в этом шатком мире на сцену вышел статный блондин, взял в руки микрофон и запел «Корриду». Это был шок. Электрический разряд. Никто из советских певцов так не пел. В его голосе была страсть, были испанские страсти, была гитарная страда и какая-то нездешняя, почти иноземная элегантность. Он не пел — он проживал песню каждой клеткой. И зритель, уставший от советской официозной эстрады и подпольного рока, вдохнул этот воздух свободы полной грудью.
С этого момента начался отсчет новой эры. Он уже не Выгузов, он Малинин. Он берёт фамилию матери, чуть изменив её, словно отсекая корни, тянущие вниз. Теперь он сам себе родоначальник. Диск-гигант на «Мелодии», счастливое лицо на обложке, очереди в магазинах грамзаписи. А потом — «Балы Александра Малинина». Это была гениальная авантюра. В начале девяностых, когда всё рушилось, когда полки в магазинах пустели, а люди выживали, он устроил в «Олимпийском» настоящий имперский бал. Фраки, бальные платья, симфонический оркестр, хрустальные люстры, которые он буквально перенес на сцену. Это была не просто концертная программа, это был вызов времени. Пока рушилась империя, он создавал на сцене её идеальную, прекрасную проекцию.
Двадцать концертов подряд в самом большом зале страны. Триста шестьдесят тысяч зрителей. Фантастика! Люди несли последние деньги, чтобы прикоснуться к этому празднику жизни, к этому островку дореволюционной роскоши в море общей разрухи. Его «Поручик Голицын» стал гимном русской эмиграции и ностальгией по той России, которой уже нет и, может быть, никогда не было. Он угадал нерв времени: людям нужно было прошлое, чтобы пережить настоящее.
В те годы он был больше, чем певец. Он был символом. Для женщин — рыцарь, для мужчин — образец аристократизма, для эмигрантов всех волн — голос потерянной родины. Мировая музыкальная премия World Music Awards в 1994 году лишь подтвердила то, что и так знали миллионы: в России появился артист мирового уровня.
Издержки королевства: личные драмы
Но королевство, выстроенное на сцене, редко бывает таким же прочным за кулисами. Личная жизнь Малинина всегда шла параллельно его карьере, иногда пересекаясь с ней в самых драматических точках. Словно за право обладать этим голосом нужно было платить кровью сердца.
Первая жена, Инна Курочкина, скрипачка из «Поющих гитар», подарила ему сына Никиту. Это был ранний, студенческий брак, когда оба молоды, бедны и счастливы. Но счастье разбилось о быт, о московскую родню, которая, по воспоминаниям певца, постоянно тыкала его происхождением. А потом случилась любовь, которая налетела как ураган — Ольга Зарубина.
Он ушел из семьи, оставив жену с двухлетним сыном. Сегодня Никита Малинин, прошедший «Фабрику звезд» и построивший свою карьеру, говорит, что обида на отца жила в нем долгие годы. И только смерть матери и рождение собственных детей смогли примирить их. Но шрам остался. Шрам на сердце сына, брошенного ради другой женщины и славы.
Брак с Зарубиной оказался еще более коротким и гораздо более скандальным. Страсть, вспыхнувшая ярко, так же быстро и погасла, оставив после себя пепелище взаимных обвинений, измен и непонимания. Родилась дочь Кира, но и она не смогла удержать семью. Развод был грязным, с публичными скандалами, которые не стихают до сих пор. Зарубина уехала в Америку, увезла дочь. И тут случилось то, что до сих пор бросает тень на репутацию певца, — долгое непризнание дочери.
Он отрекся от Киры. Говорил, что не уверен в отцовстве. Девочка росла за океаном без отца, с фамилией отчима. Только спустя годы, когда Кира уже взрослой девушкой приехала в Россию и потребовала справедливости на ток-шоу, Малинин признал её. Но тепло в отношениях так и не появилось. Встречи под прицелом телекамер, неловкие объятия, слова, которые звучат как чужие, заученные фразы. Кира подала на него в суд, требуя наследства, и проиграла. Можно осуждать певца, можно искать оправдания — мол, не он её растил, не он вкладывал в неё душу. Но правда остается правдой: один из главных романтиков страны так и не смог стать романтическим героем в жизни собственной дочери.
И только с третьей попытки он обрел ту самую гавань, которую, видимо, искал всю жизнь. Эмма, врач-гинеколог, пришла на концерт за автографом, а осталась навсегда. Женщина не из шоу-бизнеса, умная, волевая, спокойная. Она стала ему не просто женой, а менеджером, тылом, продюсером, матерью его младших детей. Говорят, она держит его в ежовых рукавицах. Говорят, она решает всё. Может быть. Но глядя на то, сколько они вместе, понимаешь: этот союз — не случайность. Эмма дала ему то, чего он был лишен в детстве и юности, — безусловный тыл. Порядок. Семью. Она родила ему долгожданных двойняшек — Фрола и Устинью. Сына от первого брака Эммы он усыновил и воспитал как родного.
аедине с тишиной и временем
Сегодня, когда ему за шестьдесят, Малинин всё чаще смотрит на происходящее с высоты прожитых лет. В одном из интервью он обронил фразу, которая звучит как эпитафия ушедшей эпохе: «Мы все катимся вниз». Он говорит о примитивизации искусства, о том, что вместо высокой поэзии в песнях — одни подтекстовки, о том, что люди разучились слушать сложную музыку.
Его можно понять. Человек, воспитанный на романсах и классическом вокале, прошедший школу ВИА и симфонических оркестров, с болью смотрит на то, что называют эстрадой сегодня. Раньше он собирал «Олимпийский» на двадцать дней. Сегодня его концерты — это камерные вечера для тех, кто помнит. Но он не уходит. Едет с гастролями по стране, поёт, преподаёт академический вокал, пестует талант дочери Устиньи, мечтая, что она продолжит его дело.
Есть в его нынешнем положении что-то от поручика Голицына, которого он когда-то пел. Та же щемящая нота человека, чье время, возможно, прошло, но чья честь и достоинство остались при нем. Он не пляшет под дудку времени, не перекрашивается, не пытается петь под фонограмму попсу. Он остался Малининым. Тем самым, с высоким голосом и царственной осанкой.
В последние годы его имя то и дело всплывает в скандальной хронике. То обсуждают его недвижимость в Германии и Испании, то требуют публичной политической позиции, то снова вспоминают брошенную дочь. Легко ли ему? Наверное, нет. Жизнь публичного человека — это жизнь в аквариуме, где каждый может постучать по стеклу.
Но когда гаснет свет в зале, когда оркестр играет первые такты, и он выходит к зрителю, всё лишнее уходит. Остается только Голос. Тот самый, который когда-то вырвал мальчишку из свердловского барака и вознес на вершину. Тот самый, который чудом уцелел после аварии и зазвучал по-новому. Тот самый, под который плакали наши мамы и бабушки, под который влюблялись и расставались, под который верили в любовь.
Эпилог. Человек, который спел свою жизнь
Так кто же он, Александр Малинин? Фантом ушедшей империи или вечный странник с прекрасным голосом? Наверное, и то и другое. Его судьба — это напоминание о том, что искусство рождается не из успеха, а из боли. Из боли мальчика, которому не хватало отцовской любви. Из боли мужчины, который не смог удержать двух женщин и потерял дочь. Из боли артиста, пережившего клиническую смерть и нашедшего Бога.
Но еще его судьба — это гимн упрямству. Упрямству таланта, который, вопреки всему, пробивает себе дорогу.
Мы слушаем его и слышим не просто ноты. Мы слышим время. Шум поездов уральской ночью, звон гитар в коммунальных квартирах, гром оваций в «Олимпийском», хрустальный звон разбитых вдребезги надежд. И в этом голосе нет фальши. Потому что фальшь в таких вещах всегда слышна.
И когда сегодня он поёт «Берега», мы понимаем: он поёт о себе. О человеке, который всю жизнь искал берег и, кажется, нашёл его. Не в толпе поклонников, не в наградах и званиях, а где-то там, в тишине своего дома, в глазах жены, в улыбках детей, в терпком чувстве выполненного долга перед своим даром.
Спасибо Вам, Александр Николаевич, за этот голос. За то, что в эпоху всеобщего упрощения вы остались той самой высокой нотой, до которой нам всем иногда хочется дотянуться. Чтобы проверить — не сел ли наш собственный внутренний голос? Не охрип ли? Не сфальшивил ли? Вы держите камертон. Держите его, пока поёте. А петь вы будете всегда. Потому что такие люди не уходят со сцены. Они уходят только в легенду. Но голос остаётся с нами. Навсегда.
***