Тамара Николаевна вышла из машины, аккуратно держась за дверцу. Ноги ещё не слушались как надо — после двух месяцев в больнице тело словно забыло, как это: просто идти по земле. Правая рука немела с утра до ночи, и она всё время боялась, что уронит что-нибудь.
Сын Павел заботливо шёл рядом — поддерживал мать под локоть, нёс пакет с выписными документами.
— Ну вот и дома, мам, — сказал он. — Уже всё. Наконец забудешь это всё как страшный сон!
— Ох, даже и не верится, что всё, — повторила она и почему-то не почувствовала ничего радостного от этих слов.
Сын помог раздеться, усадил на диван в прихожей.
— Ты лежи пока или посиди, я схожу чай поставлю. Тебе с мёдом? Одну ложку, две?
— Не надо, сахар этот. Давай со смородиной, если есть. Там в углу баночка стояла на второй полке.
— Поищу, конечно.
Тамара посидела, перевела дух — и всё же пошла на кухню сама. Держалась за стену, потихоньку. Хотела просто сесть у окна, выпить чаю, посмотреть на двор. Соскучилась по своей кухне до боли — по старому виду на площадку, по скрипу форточки, по запаху.
Как вдруг на столе увидела конверт.
Белый, с именем — «Тамаре Николаевне Власовой». Своим именем. Она не сразу поняла, что это для неё. Взяла. И почерк сына! Открыла дрожащими пальцами.
Листок, исписанный ровно, аккуратно — будто по работе составляли обращение к заказчику.
«Счёт за оказанные услуги. Посещения больницы — 58 раз, по 10 000 рублей = 580 000 рублей. Продукты, медикаменты, предметы ухода — 95 000 рублей. Расходы на бензин — 25 000 рублей. Итого к оплате: 700 000 рублей. Срок оплаты — 10 дней с момента выписки данной сметы».
Тамара прочитала и проморгалась. Потом ещё раз. Потом в третий. Не привидилось ей?
Слова не складывались в смысл — мозг отказывался принимать это всерьёз. Может, пошутил кто? Она даже попыталась улыбнуться. Впрочем, какой глупый все же розыгрыш. Надо сказать Павлику.
Павел вошёл с двумя кружками в руках. Увидел её с листом — и даже бровью не повёл. Поставил кружки на стол. Сел напротив.
— Мам, я рад что ты не сердишься. Ну ты же понимаешь ситуацию, — сказал он таким тоном, каким говорят о чём-то само собой разумеющемся. — Я два месяца выматывался. Каждый день туда-обратно, премии горели, начальник уже косился. Недополученная прибыль это называется на языке финансов, плюс расходы. Это справедливый расчёт. Мы тут всё посчитали по-людски.
— Мы — это ты и... — Тамара не договорила.
— Мы с Оксаной, да.
— Паша. — Голос у неё сел. — Я твоя мать. Ты что такое творишь?
— Ну и что, мам? Я не говорю, что плохо к тебе отношусь. Но время — это деньги. Это взрослая жизнь. Мы и так немало вложили в твоё обеспечение. Для этого пришлось во многом ужаться.
Со двора хлопнула автомобильная дверца. Каблуки по ступенькам — звонко, быстро. Вошла Оксана. В новом пальто, с пакетами из супермаркета. Поставила пакеты, не глядя на свекровь и сразу к Павлу:
— Ну что, подписала уже? Она сейчас в трезвом уме и памяти? Что врачи говорят? Не скажут потом, что была не в себе?
Тамара широко округлив глаза смотрела на невестку. Та наконец обернулась — и, кажется, только сейчас заметила, что свекровь держит листок и смотрит на неё странно.
— Чего уставилась, мама? — Оксана пожала плечами. — Или думала, что мы два месяца бесплатно будем бегать по твоим делам? Мы где-то печатаем деньги?
— Оксана, побойся бога, я только сегодня из больницы вышла, — тихо сказала Тамара.
— Ну и что? А мы словно на курорте отдыхали. Я понимаю, конечно, не вовремя всё случилось с вами. Но деньги счёт любят. — Она прошла к холодильнику, начала выкладывать продукты. — У нас ипотека, если что. Нам тоже не сахар.
***
Тамара Николаевна прожила на этом свете шестьдесят девять лет. Овдовела уже шесть — с тех пор, как Николай Петрович ушёл тихо, во сне, в феврале. После этого она жила одна в двушке, привыкла к тишине, к своему ритму. Сын навещал — сначала часто, потом реже. Оксана появилась в его жизни поздно, в тридцать четыре, и сразу заняла всё пространство.
— Мамочка, вы тут совсем одна киснете! — говорила она на первом же дне рождения. — Мы будем приезжать, поможем, вы только скажите! У нас на первом месте семья - меня так воспитали!
Первое время так и было. Потом визиты стали короче, звонки — реже. А Павел — будто потускнел. Стал каким-то осторожным, всё время оглядывался на жену, прежде чем что-то сказать.
И вот — случилась больница. Два месяца между жизнью и смертью. Павел да, приезжал каждый день. Приносил фрукты, однажды привёз тапочки — старые она забыла взять. Тамара радовалась, думала: вот он, сынок, не бросил. Воспитала мальчика. А он, оказывается, всё это время — считал затраты и упущенную выгоду.
***
Вечером Оксана пришла к ней в комнату. Без предупреждения, без стука. Поставила на тумбочку стакан воды — как будто заботится — и присела на краешек стула.
— Тамара Николаевна, вернёмся все же к нашему вопросу. Вы человек умный, советской закалки, поэтому давайте без лирики, — начала она. — У вас на расчетном счете около миллиона. Это ни для кого не секрет, Паша знает. Подпишите нашу расписку, расчитайтесь — и живите спокойно. Мы же вам не чужие. Или вы хотите чтобы когда еще что-то случилось вас тут одну на диване оставили доходить?
— А если не подпишу?
Оксана вздохнула с видом человека, которого вынуждают объяснять очевидное.
— Мама, тогда нам придётся подумать о вашем устройстве. Вы же понимаете, что нас так воспитали, бросать старых нельзя, надо заботиться. Я понимаю, что одной вам сейчас нельзя. Рука не работает, ноги — как вата. Так вот есть хорошие пансионаты с уходом...
— Ты меня в дом престарелых что ли хочешь сдать, невестушка, — сказала Тамара. Не вопрос — констатация.
— Вы преувеличиваете. Я хочу, чтобы вы были под присмотром! — Оксана повысила голос. — Это и называется забота! А вы почему-то за заботу платить не хотите. Видимо вас как-то не так воспитывали...
— Паша, сынок! — крикнула Тамара через открытую дверь.
Сын бледной тенью вошёл, встал в проёме.
— Пашенька, родной, — она посмотрела ему в глаза. — Это ты придумал — или она? Скажи честно. Я всё пойму.
Павел помолчал. Потёр затылок.
— Мам, это... справедливо, в общем. Время стоит денег. Да. Сегодня все так живут. Вот Лобарские, соседи наши, взять их хотя бы...
— Так, остановись. Не хочу слушать про сосдей. Значит, все так живут теперь, — повторила Тамара. — Хорошо. Что-то я отстала от жизни, выходит.
Пропажу ключей от квартиры она заметила уже после: Оксана подобрала их со столика в прихожей и убрала в сумочку — молча, мимоходом, как что-то само собой разумеющееся. Телефон унес Павел.
— На всякий случай, мам. Чтобы не волновалась. Сейчас мошенники звонят каждый день, лучше не рисковать.
— Это чтобы я никуда не позвонила.
— Ты отдыхай, мам, тебе волноваться сейчас противопоказано. А к доктору ехать это 2 тысячи рублей. А у тебя долг еще висит, — сказал он и закрыл дверь.
Тамара сидела на кровати. Руки тряслись — не от страха, а от какого-то бессильного, горячего гнева, который было некуда деть. Она смотрела на стену и думала: неужели это Пашка? Тот самый Паша, который в пять лет боялся темноты и прибегал к ней ночью? Который плакал на её плече, когда в школе была первая несчастная любовь?
Нет. Это не он. Это та, что рядом с ним. Мигера. Змея!
***
В окно постучали — тихо, костяшками пальцев. Тамара вздрогнула. Первый этаж, решёток нет — она всегда боялась, что кто-нибудь залезет, но поставить так и не удосужилась.
За стеклом стояла соседка — Надежда Семёновна, семьдесят два года, живёт через стену уже восемнадцать лет. Лицо красное, взволнованное, в руке — что-то в старой варежке. Суёт.
Тамара открыла окно.
— Держи, старая! — Надежда Семёновна сунула ей варежку через подоконник. — Там телефон мой, древний, но работает. Я всё через стену слышала, Тамарочка. Всё до слова. Звони кому надо, быстро! В полицию лучше сразу! Вымогатели проклятые.
— Надя... — Тамара не нашлась что сказать.
— Потом поговорим! Звони!
Тамара набрала Раису. Подругу с юности — они познакомились ещё в педагогическом, сто лет назад, и с тех пор не терялись.
— Раечка, — сказала она, когда та взяла трубку. — Это я. Мне плохо. Не в том смысле, что здоровье — там другое... Прости, что беспокою, но нужна помощь. Очень очень.
— Адрес я помню, — перебила Раиса. — Еду.
Раиса приехала через пятьдесят минут. Позвонила в дверь — раз, другой.
— Кто там ещё? — голос невестки Оксаны в прихожей, недовольный.
— Раиса Ивановна Стрельникова. Подруга Тамары Николаевны. Откройте, пожалуйста.
— Она отдыхает. Вас не учили сначала спрашивать ждут ли вас в гости? Приходите завтра.
— А я и не к вам пришла, девушка. Откройте дверь, или я буду звонить в полицию прямо отсюда, с лестничной клетки. Мне не сложно. И не надейтесь, что я куда-то уйду.
— Вы вообще кто такая! — взвилась Оксана в дверной глазок. — Какое право имеете! Это я сейчас вызову полицию!
— Право называется "я беспокоюсь о человеке, которого вы удерживаете в собственной квартире". Это интересно участковому будет, как думаете?
Дверь так и не открыли. Но перед тем как уйти, Раиса позвонила и сказала быстро, почти шёпотом:
— Тома, ты слышишь меня? Я в прошлую пятницу видела твою Оксану. В кафе на Садовой. Целовалась с мужчиной — высокий, в тёмном пальто. Я её хорошо разглядела. И это точно не Павел!
Тамара всё услышала. Что-то внутри щёлкнуло — как тумблер.
Следующие два дня она подслушивала каждый разговор невестки. Оксана говорила по телефону без стеснения — видимо, старуха в счёт не шла.
На второй день Тамара услышала разговор в коридоре — Оксана не понижала голос, ходила взад-вперёд в своих тапочках и щебетала в трубку:
— Виталий Андреевич, ну всё почти решено, она вот-вот подпишет! Семьсот тысяч — это вам сразу в проект, как и обговаривали. Через месяц — полтора чистыми, и мы летим! Да, Мальдивы! — она засмеялась. — Пашка? Да он ничего не поймёт, он у меня послушный. Ха!
Тамара сидела за закрытой дверью и слушала, как смеётся её невестка. Смеётся над её сыном.
Руки не дрожали больше. Стали совершенно спокойными.
На следующее утро она сказала Оксане, что готова подписать все документы.
— Ну вот, мама! — Оксана расцвела, достала листок. — И правильно. Нечего упрямиться. Всё по-честному ведь. Я всегда знала, что вы мудрый человек.
Тамара филигранно вывела подпись — медленно, старательно, как учили в школе.
— Вот вы умница, — Оксана сложила бумагу, похлопала её по плечу, как хлопают по плечу незначительного человека. — И стоило так ссориться из-за мелочей! Мы же не последние деньги у вас забираем. Там и на "гробовые" у вас еще останется! Завтра Пашка в банк съездит.
— Конечно, конечно, — сказала Тамара. — Только дайте поесть сначала. А то с утра и маковой росинки не было во рту.
***
Утром Павел уехал на работу. Оксана ушла в магазин — с большим списком, надолго.
Тамара оделась. Медленно, аккуратно. Постояла у зеркала, поправила воротник. Постучала в стену — Надежда Семёновна пришла через три минуты, с плащом наперевес.
— Поддержи меня, Надя. Мне в банк надо, а боюсь и не дойду. А надо!
Они шли медленно — Надежда Семёновна держала её под руку крепко, как держат что-то хрупкое и ценное.
Операционистка в банке — молодая девушка с хвостиком — посмотрела на неё внимательно.
— Здравствуйте. Что хотите?
— Хочу снять всё со счёта. До последней копейки.
Девушка уточнила сумму, назвала — Тамара кивнула. Пересчитала деньги, аккуратно сложила в конверт. На улице передала Раисе — та ждала на скамейке у входа.
— Спрячь у себя, Раечка. Тут ровно мильон. И лучше подальше.
— Уже спрятала! Так спрячу, что никто и не найдет никогда! Самой бы не забыть только, — Раиса сжала её руку. — Ты молодец, Тома. И вот ещё. — Она достала телефон, протянула. — Посмотри.
На экране — несколько снимков. Невестка Оксана в кафе, смеётся, запрокинув голову. Рядом мужчина лет сорока пяти — плечистый, в хорошем пальто, с массивными часами на запястье. На одном снимке они целуются.
— Я специально съездила, поджидала их, голубков, — сказала Раиса. — Думала — пригодится. Вот и пригодилось.
***
Вечером они пришли оба — Павел и Оксана, вместе, плечом к плечу.
— Мама, а вы шутница, оказывается. Ой, сколько с вами мороки... Мы ведь сегодня в банк заезжали с Пашей, — начала Оксана с порога, голос лёгкий, почти весёлый. — Вот смешно-то — говорят, счёт пустой. Совсем пустой! Как так, а? Давайте выкладывайте, что у вас на уме. Где все наши деньги?
— Обнулила я все "наши" деньги, — сказала Тамара.
Секунда тишины.
— ЧТО?! — Оксана шагнула вперёд. — Ты что сделала?! Ты понимаешь вообще?! Это деньги семьи! Это наши деньги были, фактически! Мы их уже потратили в уме на самое необходимое! Куда ты их дела, отвечай сейчас же!
— Оксана, — Тамара посмотрела на неё ровно, — сядь.
— Не буду я садиться! — Оксана стояла посреди кухни красная, с дрожащими губами. — Ты нас обокрала, старая! Ты!.. А ну деньги гони!
— Паша, — Тамара обернулась к сыну. — Сын, подойди, ты так и будешь стоять и это всё слушать?? На! Смотри!
Она протянула ему несколько распечатанных снимков — Раиса помогла напечатать ещё по дороге домой.
Павел взял. Посмотрел. Долго смотрел на первый снимок, потом перелистнул, потом ещё раз вернулся к первому.
— Это... — он поднял взгляд на жену. — Оксан, это что вообще?
— Монтаж! — выкрикнула она, не глядя. — Сразу видно монтаж! Нейросети! Она тебя специально против меня настраивает, Паша, неужели не понятно?! Эта старуха хочет нас поссорить!
— Виталий Андреевич его зовут, этого нейросетя, — сказала Тамара. — Ты знаешь такого человека, сынок?
Оксана замолчала. Впервые за весь вечер — замолчала.
— Значится, он из её фирмы, — продолжила Тамара. — Они хотели вложить мои деньги в какой-то проект. Через месяц — получить полтора миллиона. И улететь на Мальдивы. Без тебя, Пашенька. Она сама говорила по телефону, два дня назад, в коридоре. Думала, я не слышу.
Павел смотрел на жену.
— Оксана, ну я даж не знаю как это комметировать.. Это всё правда?
— Паша, она врёт! Она старая, она всё путает после больницы, она—
— Оксана! — голос у него сорвался и наконец прорезалось хоть что-то мужское. — Это правда!?
Тишина длилась секунд пять. Потом что-то в Оксане — сломалось, или, наоборот, освободилось.
— Ой, ну и правда! — бросила она с каким-то почти облегчением. — Правда, правда! Доволен? Ну и что?! Ты думал, я буду всю жизнь вот так вот?! С тобой и с твоей мамочкой, в этой квартире?! Я хочу жить, Паша! Понимаешь — жить, а не существовать! А ты всю жизнь тряпкой был. А Виталий Андреевич он знаешь...
— Убирайся, — тихо сказал Павел.
— Что?
— Вон из этого дома. Сейчас же!
— Ты серьёзно?! — она смотрела на него с растерянностью человека, который был уверен, что знает все ходы. — Ага, ты меня за мать выгоняешь?! Всё ясно. Вы с ней деньги скрысили и решили от меня избавиться!
— За себя выгоняю, — сказал он. — Иди пока лиха не случилось.
Оксана схватила сумку. Оглянулась в дверях — кажется, ждала, что он окликнет. Он не окликнул. Дверь хлопнула.
Павел остался стоять посреди кухни. Снимки всё ещё держал в руке. Потом опустился на стул — медленно, как оседает что-то тяжёлое.
— Мам... — он накрыл лицо ладонями. — Мам, что же я... Я счёт тебе выставил какой-то дурауцкий. Я тебя запер. Телефон, ключи забрал. Господи, что со мной было-то? Наваждение какое-то просто.
— Тёмное было на тебе, сыночек, — сказала Тамара. — С каждым бывает.
— Не с каждым! Не так! Ты из больницы вышла, еле ходишь, а я... — Он сглотнул. — Простишь меня дурака непутёвого?
Она подошла, положила руку ему на плечо. Почувствовала, как он сидит — ссутулившись, напряжённый весь, как в детстве, когда натворит что-нибудь и не знает, что будет.
— Ты мой сын, — сказала она. — Это не обсуждается. А змею эту надо сжить!
***
Через две недели выяснилось, что «проект Виталия Андреевича» оказался самой обычной пирамидой. Он исчез — вместе с деньгами нескольких десятков людей, которые успели вложиться. Оксана осталась без работы и без мужа, без вложений. Развод оформили быстро — она не сопротивлялась.
Деньги Тамары вернулись на счёт в целости.
Павел переехал к матери. По вечерам они ужинали вместе, смотрели старые фильмы — те, что смотрели, когда он был маленьким. Иногда он брал её под руку на прогулке — крепко, как в детстве она брала его.
— Мам, я тебе всё верну, — говорил он иногда. — Всё, что отнял за эти годы. И то, что раньше было.
— Не надо, Паша, — качала головой она. — Ты уже вернул. Вот он, рядом сидишь — чего ещё надо. А женщину хорошую еще встретишь. Ты теперь учёный.
За окном темнело рано — октябрь. На соседнем балконе Надежда Семёновна поливала свои герани, которые непонятно зачем поливать в октябре, но она поливала каждый вечер уже восемнадцать лет подряд.
Тамара смотрела на неё и думала: вот оно — настоящее. Не деньги. Не счета. Сын рядом, герани напротив, и чай со смородиной, который наконец-то заварен правильно.