Старый дворец не просто встретил её холодом — он дышал забвением. Михримах Султан медленно шла по анфиладе комнат, касаясь кончиками пальцев потемневших гобеленов. За её спиной семенили служанки, неся сундуки, набитые шелками и золотом, но здесь, в этих стенах, всё это казалось лишь яркой мишурой.
— Госпожа, здесь пахнет пылью и бедой, — прошептала верная Гюль-ага. — Зачем вы покинули Топкапы? Султан Мурад умолял вас остаться.
Михримах остановилась и посмотрела на свои руки. На мизинце сверкал перстень её отца с огромным изумрудом.
— Потому что в Топкапы теперь пахнет только духами Нурбану и дешевыми амбициями, — тихо ответила она. — А здесь я смогу наконец услышать свои собственные мысли.
В памяти услужливо всплыл солнечный полдень 1534 года. Маленькой Михримах всего двенадцать. Она сидит на коленях у Султана Сулеймана в его мастерской. Пахнет древесной стружкой и канифолью — падишах гравирует очередное украшение.
— Отец, почему мама всегда плачет, когда ты уходишь на совет? — спросила девочка, перебирая драгоценные камни.
Сулейман отложил резец и серьезно посмотрел на дочь.
— Твоя мать плачет, потому что знает цену власти, Михримах. Запомни: в этом мире есть львы и есть те, кто их кормит. Ты родилась львицей. Тебе нельзя быть просто женщиной. Ты должна стать моим продолжением.
— Но я хочу быть счастливой, как в сказках, — наивно протянула она.
Сулейман горько усмехнулся:
— Счастье — это короткий сон между двумя битвами. Твое счастье, дочка, — это величие нашего рода. Если ради него нужно будет сжечь свое сердце — ты сожжешь его и не дрогнешь.
В тот день Михримах впервые поняла: она не принадлежит себе. Она — инструмент в руках империи. Прошли годы, и наступил 1539-й — год её свадьбы с Рустемом-пашой. В саду гремели литавры, небо расцветало огнями фейерверков, а в покоях Михримах стояла гробовая тишина. Она смотрела на свое отражение в зеркале — тяжелое платье, расшитое жемчугом, казалось ей доспехами, которые сдавливают грудь.
В дверь постучали. Вошел Рустем. Он был старше, его лицо казалось высеченным из камня, а взгляд — расчетливым и холодным. Он не пытался быть ласковым. Он поклонился и встал в нескольких шагах.
— Вы ненавидите меня, госпожа? — прямо спросил он.
Михримах обернулась. Её глаза горели тем самым огнем, который когда-то покорил Сулеймана в Хюррем.
— Ненависть — слишком сильное чувство, паша. Я вас не знаю. Но я знаю, что вы — ключ к спасению моих братьев. Вы станете моей тенью. Вы будете делать то, что я прикажу. И если вы предадите мое доверие или обидите мою мать — я лично вложу шелковый шнурок в руки палача.
Рустем склонил голову еще ниже.
— Я ваш раб, госпожа. И ваш самый верный союзник.
Они заключили союз, в котором не было ни капли страсти, но было безграничное уважение. Рустем стал её мечом, а она — его вдохновителем. Вместе они сокрушили Мустафу, вместе они удержали трон для Селима.
Однако время не щадило никого. Сулейман ушел в свой последний поход, Хюррем давно покоилась в тюрбе. Михримах осталась одна против новой угрозы — Нурбану. Встреча в зеркальной зале Топкапы стала легендой. Нурбану, уже почувствовав вкус власти при слабом Селиме, вошла в покои Михримах без приглашения. Она была в ярко-красном платье, которое буквально кричало о её статусе.
— Михримах Султан, — начала она, не дожидаясь знака. — Я пришла сказать, что отныне все закупки для гарема будут проходить через моих доверенных лиц. Пора навести порядок в тратах.
Михримах продолжала медленно перелистывать государственную переписку, не поднимая глаз.
— Порядок — это хорошо, Нурбану. Особенно когда его наводит та, кто еще вчера была рабыней на венецианском рынке.
Нурбану вспыхнула:
— Я — мать наследника! Я — будущее этой империи!
Михримах захлопнула папку. Громкий хлопок заставил Нурбану вздрогнуть.
— Будущее наступает завтра, а я — это «сегодня» и «вчера». Когда ты еще училась правильно держать ложку, я уже вела переговоры с польским королем. Когда ты пряталась в спальне Селима, я была глазами моего отца в столице.
Михримах встала и медленно подошла к сопернице.
— Ты думаешь, власть — это золото в сундуках? Нет. Власть — это когда твоего слова боятся больше, чем ятагана. Запомни: ты здесь Хасеки, пока мой брат жив. А я — Султанша по праву рождения. И это право у меня отнимет только Аллах.
В тот вечер Нурбану впервые поняла, что против неё стоит не просто женщина, а политический титан. Но годы брали своё. Михримах уехала в Старый дворец в 1574 году. Она видела, как её племянник Мурад III утопает в интригах матери и жен. Она видела, как величие Османов начинает покрываться трещинами.
Зима 1578 года была особенно суровой. В Старом дворце отсырели даже самые дорогие ковры. Михримах сидела у камина, завернутая в три шали. Сильный кашель сотрясал её тело, а платок, который она прижимала к губам, всё чаще окрашивался в пугающий багряный цвет.
— Госпожа, поешьте немного бульона, — умоляла служанка.
Михримах покачала головой.
— Скоро, Айше... скоро я увижу отца. Знаешь, мне сегодня приснилось, что мы снова в его мастерской. Пахнет деревом и свободой. Там нет гаремов, нет яда, нет необходимости предавать ради спасения.
Она умерла в марте. Говорили, что в момент её смерти одна из стен её недостроенной мечети дала трещину. Архитектор Синан плакал, как ребенок, узнав о кончине своей музы. Мурад III исполнил её последнюю волю. Гроб с телом Луноликой несли лучшие воины империи. Её похоронили в ногах у Султана Сулеймана. Она вернулась к тому, чьей тенью и гордостью была всю жизнь.
А как вы думаете: стоило ли Михримах так фанатично бороться за власть, или ей следовало уехать и попытаться найти личное счастье вдали от дворца? Могла ли женщина в то время вообще иметь «свою» жизнь? Пишите в комментариях, обсудим!
Понравилась эта история? Подписывайтесь на наш блог и делитесь статьей с друзьями! Мы вместе заглядываем за кулисы великой истории, где за шелком скрывается сталь.
Читайте также: