Таит была любимой арфисткой фараона.
Это звание ничего не значило в перечне дворцовых должностей. Ее имя не высекали на камне, не вписывали в свитки рядом с именами казначеев и военачальников. Она числилась среди прочих музыкантш — тех, кто услаждает слух божественного правителя, когда солнце клонится к закату и вино становится сладким.
Но по ночам, когда гасли светильники в женской половине дворца, служанки шептались: фараон зовет только ее. Только ее арфа заставляет его закрывать глаза. Только ради нее он отсылает наложниц.
Их шепот Таит слышала всегда. Лежа на своем ложе из пальмовых ветвей, она смотрела в потолок, расписанный звездами, и думала: что бы они сказали, узнав, что фараон ни разу не прикоснулся к ней? Что он просто сидит в трех шагах, слушает и молчит?
Она и сама не понимала, почему.
— Таит.
Голос служанки Небет ворвался в предрассветную тишину.
— Вставай. Хетмет прислал сказать: сегодня будешь играть не вечером, а в полдень. В Малом зале празднеств.
Таит приподнялась на локте. Сквозь щель в ставнях уже пробивалось солнце — желтое, обещающее пекло.
— Почему в полдень? В полдень фараон обычно занят.
Небет пожала плечами — жест рабыни, привыкшей не задавать вопросов.
— Хетмет сказал передать: настрой арфу на нижний лад. Будешь играть «кен-кен»¹.
Таит села. Сердце дернулось и забилось чаще.
«Кен-кен» — лад торжественный. Лад храмовых мистерий и государственных церемоний. Его не играют просто так, для настроения. Его играют, когда боги должны услышать.
— Что случилось, Небет?
— Я ничего не знаю, госпожа. Но сегодня ночью во дворец приезжали жрецы из храма Птаха². И главный лекарь до сих пор не вышел из покоев Великого Дома³.
Они посмотрели друг на друга. Небет отвела глаза первой.
Таит встала и прошла к углу комнаты, где на деревянной подставке стояла её арфа. Высокая, изогнутая, с двенадцатью струнами из воловьих жил, натянутыми на раму из акациевого дерева. Инструмент был старым — старше её самой, — но звучал так, будто в нём жила душа. Отец говорил, что хорошая арфа помнит все мелодии, которые на ней когда-либо играли. И если прислушаться, можно услышать их эхо в каждой новой ноте.
Она провела пальцами по струнам — легко, проверяя натяжение. Верхние струны звенели чисто, как голоса птиц на рассвете. Средние пели глубже, полнее. Нижние гудели, как далёкий гром над Нилом перед разливом.
Седьмая струна звучала чуть ниже, чем нужно.
Таит достала из кожаного мешочка деревянный клин — тонкий, отполированный. Вставила его под струну, осторожно подтянула натяжение, проверила звук ещё раз. Теперь он звучал чисто.
«Кен-кен» требовал идеальной настройки. Малейшая фальшь — и вся торжественность рушилась, превращаясь в насмешку над богами.
Она настраивала арфу медленно, вслушиваясь в каждую струну, пока Небет приносила воду для омовения и чистое платье — белое, из тонкого льна, без украшений. Платье для храмовой службы, а не для вечерних пиров.
— Хетмет велел надеть и это, — Небет протянула ей узкий браслет из серебра с выгравированным именем богини Хатхор⁴. — Сказал, что музыка сегодня не для развлечения. Она для… — служанка запнулась, подбирая слова, — для перехода в иной мир.
Таит взяла браслет. Металл был холодным, тяжёлым. Браслет Хатхор надевали только в двух случаях: на свадьбу или на похороны. Оба были переходами — из одной жизни в другую.
— Небет, скажи мне честно. Фараон болен?
Служанка не ответила сразу. Потом тихо, почти шёпотом:
— Говорят, что вчера вечером он не смог встать с ложа. Говорят, что жрецы читали над ним заклинания до самого рассвета. Говорят… — она замолчала, будто боясь произнести вслух то, что все уже знали.
Таит застегнула браслет на запястье. Серебро холодило кожу.
— Говорят, что он умирает, — закончила она за служанку.
Небет не подтвердила и не опровергла. Просто склонила голову и вышла, оставив Таит одну с арфой и с мыслью, которую она до этого момента не позволяла себе додумать до конца.
Если фараон умрёт, что станет с ней?
Малый зал был не таким, как обычные покои, где Таит играла по вечерам. Это была высокая комната с колоннами в виде лотосов, с потолком, расписанным сценами плавания солнечной ладьи⁵ через Дуат⁶. Свет падал сверху, через узкие окна под самым потолком, и пыль, поднятая шагами, плясала в солнечных лучах, как живая.
Когда Таит вошла, в зале уже были люди.
Визирь Аменемхеб⁷ стоял у дальней стены, сложив руки на груди. Пожилой, с лицом, изборождённым морщинами, как русло высохшей реки. Рядом с ним — верховный жрец Амона. Ещё трое жрецов — младших, в белых одеждах, с бритыми головами и курильницами в руках.
И в центре зала, на низком ложе, укрытый льняной простынёй, лежал фараон.
Таит остановилась у порога. Сердце сильно забилось.
Усермаатра Сетепенра⁸, владыка обеих земель, сын Ра, выглядел очень плохо. Это был старик, которого жизнь уже почти покинула. Лицо осунулось, кожа стала восковой, глаза запали так глубоко, что казались провалами в черепе. Дыхание было тяжёлым, хриплым, как будто каждый вдох давался с усилием.
Но когда Таит вошла, он повернул голову. Медленно, с трудом. И посмотрел на неё.
В его глазах не было страха. Не было боли. Только усталость. Та самая усталость, которую Таит видела в нём все эти годы, когда он звал её играть по вечерам. Усталость человека, который устал от власти, от войн, от бесконечных решений, от самого себя.
Визирь Аменемхеб шагнул вперёд.
— Таит, дочь Нубии, ты вызвана сюда по воле владыки нашего, — голос его был формальным, но не жёстким. — Фараон пожелал, чтобы ты играла для него в этот день. Не те мелодии, что играют на пирах, а те, что провожают душу в Дуат. Ты знаешь такие?
Таит кивнула. Отец учил её этим мелодиям, когда она была ещё ребёнком. Отец говорил, что музыка — это не развлечение. Музыка — это мост между миром живых и миром мёртвых. И арфистка, которая умеет строить этот мост, нужнее любого жреца.
— Я знаю, о визирь. Я сыграю то, что нужно.
— Хорошо, — Аменемхеб кивнул. — Тогда начинай. Фараон слушает.
Таит прошла в центр зала. Села на пол, как учил дед — не на скамью, не на подушки, а прямо на холодный камень. Так ближе к земле. Так легче чувствовать, куда уходит звук.
Она взяла арфу, закрыла глаза и сделала вдох.
И начала играть.
Первая мелодия была медленной, построенной на низких струнах. Гул, который шёл откуда-то из глубины, поднимался, заполнял зал, оседал на стенах, на колоннах, на лицах людей. Это была мелодия реки. Нила, который течёт на север, несёт жизнь и смерть, начало и конец, и никогда не останавливается.
Потом она перешла на средние струны. Звук стал светлее, легче, как ветер, гуляющий по тростникам на берегу. Это была мелодия дыхания. Вдох и выдох. Жизнь и смерть. Одно перетекает в другое, как день перетекает в ночь.
А потом — верхние струны. Тонкие, звенящие, как голоса птиц. Это была мелодия полёта. Души, которая поднимается над землёй, над водой, над всем, что держало её здесь, и летит туда, где нет боли, нет усталости, нет времени.
Таит играла долго. Не знала, сколько прошло времени — может, час, может, больше. Просто играла, пока пальцы не начали гореть.
Когда она наконец остановилась и открыла глаза, в зале было тихо. Жрецы стояли неподвижно, склонив головы. Визирь смотрел в пол, нахмурясь. И только фараон смотрел на неё.
Его губы шевельнулись. Таит не расслышала слов. Она наклонилась ближе.
— Ещё, — прошептал он. — Сыграй ещё. Ту, что ты играла в первый вечер. Когда я впервые услышал тебя.
Таит вспомнила. Та мелодия была другой. Не торжественной, не погребальной. Три тона, повторяющиеся снова и снова, как волны на берегу. Мелодия, которую отец называл «песней без слов». Потому что слова лгут. А музыка — никогда.
Таит начала играть. Медленно. Тихо. Так тихо, что казалось — звук не выходит за пределы зала, остаётся внутри, между ней и фараоном, и больше никому не принадлежит.
Фараон закрыл глаза. На его лице появился покой, чего Таит не видела никогда.
Когда она закончила, он не открыл глаз. Просто лежал, дышал — легче, ровнее, чем раньше.
И тогда он сказал — так тихо, что слышала только она:
— Когда я уйду… ты пойдёшь со мной.
Таит замерла. Арфа выскользнула из рук, упала на пол с глухим стуком.
— О Великий Царь, я не ослышалась?
Фараон открыл глаза.
— Ты сыграешь в день моего погребения. В гробнице. Когда закроют двери. Ты проводишь меня туда, где нет звука. — Он сделал вдох, тяжёлый, хриплый. — Это моя последняя воля. Визирь, запиши мою последнюю волю.
Таит не могла пошевелиться. Не могла дышать. В ушах звенело, как будто она всё ещё играла, и звук застрял внутри её головы, не находя выхода.
Аменемхеб шагнул вперёд. Его лицо было серьёзным, но не жестоким.
— Таит, ты слышала волю фараона. Это великая честь. Провожать владыку в Дуат — значит стать частью его вечности. Немногие удостаиваются такого.
— Но… — голос Таит дрожал. — Я вернусь назад?
Визирь не ответил. Только посмотрел на неё долго, с той же усталостью, что была в глазах фараона.
— Это решит Великая Царица, — сказал он тихо. — После погребения.
Таит вышла из Малого зала юбилеев, не помня, как дошла до дверей. Арфу нёс мальчик-служка, которому визирь велел идти за ней. Она шла по коридорам дворца, мимо колонн, мимо стражников, мимо служанок, которые шептались, увидев её лицо.
Вернулась в свою комнату. Села на ложе. Положила руки на колени и смотрела в стену.
Служанка Небет вошла тихо, как тень.
— Госпожа… что случилось?
Таит не ответила сразу. Потом медленно, будто слова шли издалека:
— Фараон велел мне играть на его погребении. В гробнице.
Небет побледнела.
— Внутри?
— Да.
Служанка опустилась на колени рядом с ложем. Взяла руку Таит — холодную, как камень.
— Госпожа, это… это может значить…
— Я знаю, что это значит, — перебила Таит. — Древние цари забирали с собой тех, кто им служил. Жён. Слуг. Музыкантов. Чтобы в загробном мире не быть одним.
— Но сейчас так не делают, — Небет сжала её руку сильнее. — Сейчас кладут ушебти⁹. Статуэтки. Они заменяют живых.
— Знаю. Но фараон сказал: «Ты пойдёшь со мной».
Они сидели молча. За окном кричали птицы. Где-то далеко стучал молот — кузнец ковал что-то в своей мастерской. Жизнь продолжалась, не зная, что в одной маленькой комнате женщина узнала, что, возможно, проживёт только до дня погребения фараона.
— А Великая Царица? — спросила Небет тихо. — Визирь сказал, что она решит. Может, она…
— Может, она меня пощадит, — закончила Таит. — А может, нет.
Она вспомнила взгляд Нефертари¹⁰ в тот вечер, когда царица пришла в покои мужа и услышала, как Таит играет. Взгляд, в котором не было ненависти. Но и не было милосердия. Только понимание: эта девушка знает моего мужа так, как не знаю я.
— Что ты будешь делать? — спросила Небет.
Таит подняла глаза. Посмотрела на арфу, стоящую у стены. На инструмент, который был с ней с детства. На двенадцать струн, которые пели о жизни и смерти, о реке и небе, о том, что никогда не кончается.
— Буду играть в гробнице, — сказала она. — Пока смогу играть.
******
Алексей Андров. Первая часть рассказа «Арфистка и фараон»
Художник Чарльз Найтон Уоррен
Сноски
¹ «Кен-кен» – торжественный лад, использовавшийся при храмовых мистериях и государственных церемониях.
² Птах – бог-творец, покровитель искусств и ремесленников, главное божество Мемфиса.
³ Великий Дом – одно из названий дворца фараона; также иносказательное обозначение самого фараона (отсюда происходит греческое слово «фараон»).
⁴ Хатхор – богиня неба, любви, красоты, музыки и плодородия. Изображалась в образе женщины с рогами и солнечным диском на голове или в образе коровы. Считалась покровительницей женщин и музыкантов.
⁵ Солнечная ладья – в египетской мифологии ладья, на которой бог Ра путешествует по небу днём (Манджет) и по подземному миру ночью (Месектет).
⁶ Дуат – загробный мир, через который душа умершего должна пройти, преодолевая опасности, чтобы предстать перед судом Осириса.
⁷ Аменемхеб – вымышленное имя визиря. В историческом контексте визирь – высший сановник, глава администрации и суда.
⁸ Усермаатра Сетепенра – тронное имя фараона Рамсеса II Великого. Усермаатра означает «Могуча правда Ра», Сетепенра – «Избранник Ра».
⁹ Ушебти – маленькие фигурки из дерева, фаянса или камня, помещавшиеся в гробницу. Должны были выполнять работу в полях загробного мира вместо умершего.
¹⁰ Нефертари – Великая царская супруга Рамсеса II, одна из самых знаменитых цариц Древнего Египта.