Телефон зазвонил в половине девятого вечера. Полина посмотрела на экран и поморщилась — младшая сестра. Она уже собиралась сбросить, но пальцы сами нажали на ответ. Наверное, привычка с детства: Марина всегда добивалась своего.
— Ты чего трубку не берёшь? — голос в динамике был раздражённым, без намёка на приветствие. — Я двадцать раз набирала.
— Здравствуй, Марина. — Полина специально растягивала слова. — Чем обязана?
— Не до церемоний. Тётя Нюра звонила, соседка матери. Говорит, мать совсем плоха, забирать надо.
— Вот как? — Полина усмехнулась. — И кто же, по-твоему, должен этим заниматься?
— Ты старшая.
— А ты любимая. — Полина почувствовала, как внутри закипает старая, давно забытая злость. — Мамина кровиночка. Помнишь, как она сама говорила? «Марина у меня особенная, Мариночка — золотце». Вот и забирай своё золотце.
— Ты с ума сошла? — Марина перешла на визг. — У меня муж, ребёнок, квартира съёмная! Куда я её дену? И потом, ты же знаешь, Леонид дочь еле терпит, а тут тёща…
— А у меня, значит, муж — алкоголик, и я могу хоть всю богадельню к себе тащить? — перебила Полина. — Спасибо, сестра, умеешь убеждать.
— Я не это имела в виду.
— А что ты имела в виду? Что у меня жизнь г..., поэтому мне не жалко? Или что я училка с убогой зарплатой и могу позволить себе роскошь сидеть с больной матерью?
Марина молчала. Полина слышала только её тяжёлое дыхание в трубку.
— Поля, — наконец выдавила сестра, — ну пожалуйста. Я правда не могу. Леонид выставит нас на улицу, если я притащу мать. Ты же знаешь, какой он.
— А я не знаю. — Полина закурила, хотя бросила год назад. — Я вообще ничего про тебя не знаю. Ты меня на свадьбу не позвала, с днём рождения не поздравляешь, а когда мать помирать собралась — вспомнила. Красиво.
— Ты сама виновата, — огрызнулась Марина. — Вечно нос воротила, умничала. Хайямом каким-то в глаза тыкала, цитатами… А сама за алкаша выскочила. Вот и живи теперь, как хочешь.
— Омар Хайям, — поправила Полина. — Не просто какой-то, а Омар Хайям. Но тебе же всё равно, да? Ты ж ни одной книги в жизни не прочитала, зато мужиков цеплять научилась — ого-го.
— Дура ты, Полина. — Марина уже не кричала, говорила устало, как ставят точку. — Ладно, я позвоню тёте Нюре, скажу, что ты приедешь.
— Не смей!
— Поздно. Уже.
В трубке запищали гудки.
Полина швырнула телефон на диван и долго смотрела в окно, где напротив был свет в окнах пятиэтажки. В одном из них кто-то мыл посуду, в другом мужчина кормил ребёнка с ложечки. Обычная жизнь, которой у неё не было никогда.
Тётя Нюра позвонила через полчаса. Голос у неё был усталый, какой-то придавленный.
— Полина, милая, ты уж прости, что беспокою. Мать твоя совсем слегла. Я и в магазин за ней хожу, и в аптеку, а мне самой восемьдесят второй год. Лифт в подъезде третий месяц не работает, седьмой этаж… Сил нет.
— Тёть Нюр, я понимаю. — Полина действительно понимала. — Я приеду. Завтра же.
— Спасибо, родная. — Старушка помолчала. — Ты только не сердись на неё. Она вас любила. Просто жизнь такая вышла… сама знаешь.
— Знаю, — коротко ответила Полина.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Потом набрала мужу:
— Лёш, я завтра к матери съезжу. Плохая она совсем.
— Как хочешь, — равнодушно ответил тот. — Денег-то хоть оставишь?
— Оставлю.
— Ну и вали.
Он даже не спросил, что случилось. Впрочем, Полина уже не удивлялась.
Тамара Ивановна, мать Полины и Марины, всю жизнь считала, что с дочерями ей не повезло. Особенно со старшей. Полина родилась «неправильной» — слишком серьёзной, слишком самостоятельной, слишком умной. В четыре года сама научилась читать, в пять — выучила наизусть полкнижки стихов, в семь — пошла в школу и сразу стала лучшей в классе.
— Выскочка, — шипела Марина, которая была младше на два года и терпеть не могла сестру.
— Не выскочка, а умница, — поправляла Тамара Ивановна, но в голосе её не было тепла. Скорее усталость.
Она вообще уставала от жизни. Муж оставил её с двумя детьми, когда Полине было пять, а Марине — три. Ушёл к другой, не помогал, не звонил, будто и не было семьи. Тамара Ивановна работала на двух работах, тянула дочерей, как могла, но любви хватало только на одну.
На Марину. Младшая была слабенькой, болезненной, вечно простуженной. Ей требовалось больше внимания, больше заботы, больше всего. А Полина… Полина и так справится. Она же сильная. Она же умная. Она же всё понимает.
Полина действительно всё понимала. Понимала, что мать любит не её. Понимала, что сестра врёт, ябедничает, подставляет, а матери всегда верит ей, а не Полине. Понимала, что её удел — быть старшей, а значит — быть нелюбимой.
Она ушла из дома в семнадцать, поступила в педагогический в другом городе, вернулась только через пять лет — на похороны бабушки, которая хоть как-то согревала её в детстве. Мать тогда заплакала, обняла, просила прощения. Полина поверила.
Через год она вышла замуж за Лёшу, потому что он был первым, кто сказал ей, что любит. А через месяц поняла, что любит он только бутылку. Но уйти уже не смогла — стыдно было признаться, что снова ошиблась.
С Мариной они не виделись лет восемь. Та уехала в областной центр, устроилась в какую-то контору, нашла богатого мужа с ребёнком, родила ему своего. Сдала бабушке — той самой Тамаре Ивановне. И та взяла, потому что внучку жалко.
— Ты пойми, — объясняла Тамара Ивановна по телефону, когда Полина ещё брала трубку, — Сонечке плохо там. Мать её не любит, отчим и вовсе ненавидит. Пусть у меня поживёт.
— А у тебя ей хорошо? — спрашивала Полина. — Ты же на седьмом этаже без лифта, сама еле ходишь.
— Ничего, прорвёмся.
Полина тогда хотела сказать: «А меня ты не жалела». Но промолчала. Бесполезно.
Утром она собрала сумку, взяла немного денег и поехала на вокзал. Электричка, потом автобус, потом пешком через весь город. Старый район, старые пятиэтажки, старые деревья во дворе. Детство.
В подъезде и правда пахло сыростью, лифт не работал, на седьмой этаж она поднялась еле живая. Сердце колотилось где-то в горле. Постучала.
Дверь открыла тётя Нюра — маленькая, сухонькая, с вечно мокрыми глазами.
— Проходи, доченька. Ждала я тебя.
В комнате было чисто, но как-то… пусто. Мать лежала на диване, укрытая старым пледом. Полина подошла ближе и ахнула. Тамара Ивановна похудела, высохла, превратилась в тень той женщины, что когда-то кричала на неё за разбитую чашку.
— Мама, — позвала Полина тихо.
Старуха открыла глаза. Долго всматривалась, будто не узнавала. Потом губы её дрогнули:
— Поля? Дочка… приехала…
— Приехала.
— А Марина?
— Марина не сможет. У неё дела.
Тамара Ивановна кивнула. Она знала. Всегда знала.
Полина просидела рядом до вечера. Держала мать за руку, поправляла одеяло, поила водой. Мать говорила мало, больше смотрела. Смотрела и плакала без слёз.
— Я виновата перед тобой, — прошептала она, когда за окном стемнело. — Прости. Прости меня, Поля.
— Ты спи, мам. Я здесь.
Тамара Ивановна уснула. Полина сидела рядом и смотрела на её лицо — морщинистое, усталое, чужое. И вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз держала мать за руку. Кажется, никогда.
Она осталась на ночь. Потом на вторую. Потом на третью.
Леонид звонил, требовал, чтобы Марина приехала. Та отнекивалась — то одно, то другое. Потом перестала брать трубку.
Через неделю Тамара Ивановна умерла. Тихо, во сне. Полина проснулась утром и поняла, что мать уже холодная.
Хоронили скромно. Тётя Нюра собрала соседей, кто-то дал денег, кто-то помог с транспортом. Марина не приехала. Позвонила через два дня, когда Полина уже была дома, и сказала:
— Мы в Турцию улетали, не смогли отменить. Ты уж там сама… справилась?
— Справилась.
— Ну и хорошо. Леонид злится, я побежала. Давай.
— Давай.
Полина положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в окно. Напротив всё так же горели окна пятиэтажки, и кто-то так же мыл посуду, а кто-то так же кормил ребёнка с ложечки. Жизнь шла своим чередом.
Она достала пачку сигарет. Закурила, глядя на своё отражение в тёмном стекле.
«Прости меня, мама, — подумала она вдруг. — За всё прости. Я тоже виновата».
Слёзы потекли сами собой. Она плакала долго, навзрыд, как в детстве, когда мать не замечала её ссадин и синяков. А потом вытерла лицо, затушила сигарету и пошла на кухню готовить ужин. Лёша скоро вернётся, а ему плевать на её слёзы.
Через месяц позвонила Марина. Радостным голосом сообщила, что они купили квартиру в новостройке, и спросила, не хочет ли Полина приехать на новоселье.
— Нет, — ответила Полина.
— Ну как хочешь. Кстати, мамину квартиру надо продавать. Я займусь, ты не против?
Полина помолчала.
— Занимайся.
— И документы там, наследство… Пополам, конечно.
— Конечно.
— Ну, договорились. Я позвоню.
— Не звони.
Полина отключилась и заблокировала номер. Навсегда.