– Дим, ну хватит уже. Я же все рассказала. Что тебе еще нужно?
Алина сидела против меня на кухне и крутила чайную ложку. Спокойная. Даже немного уставшая – как будто это она устала от моих вопросов, а не я от ее ответов.
Я молчал. Смотрел на нее и понять пытался: вот эта женщина, с которой мы прожили девять лет, с которой растили сына, с которой брали ипотеку – она мне сейчас правда говорит, что два года встречалась с другим мужчиной?
Два года. Пока я работал по двенадцать часов на объектах, пока тянул ипотеку, пока забирал Мишку из школы и варил ему макароны по вечерам – она ездила к нему. Его звали Артем. Коллега с работы. Я даже видел его один раз на ее корпоративе.
Алина рассказала сама. Не потому что совесть замучила, а потому что общая знакомая намекнула мне на дне рождения, и Алина поняла, что я скоро узнаю. Проще было признаться самой. Она так и сказала: «Лучше ты от меня услышишь, чем от кого-то».
Я тогда слушал ее и чувствовал, как внутри все сжимается, но сказал то, чего сам от себя не ожидал.
– Я тебя прощаю.
Она не поверила и переспросила.
– Серьезно?
– Я хочу попробовать заново. Ради Мишки. Ради того, что было. Но ты должна все прекратить. Я хочу сохранить семью.
Алина согласилась и согласилась слишком быстро, что и настораживало.
Мы познакомились, когда мне было двадцать семь. Она пришла устраиваться секретарем в контору, где я тогда работал инженером. Через три месяца мы уже жили вместе. Через год – расписались. Еще через год родился Мишка.
Я сам выбирал квартиру. Двухкомнатная квартира на окраине – зато новостройка, зато своя. Первый взнос – миллион восемьсот тысяч – я копил четыре года до свадьбы. Алина тогда сказала: «Дим, горжусь тобой».
Ипотеку оформили. Ежемесячный платеж – сорок пять тысяч. Моя зарплата – сто сорок. Все до копейки расписано: ипотека, коммуналка, продукты, Мишкины кружки. Алина получала сорок пять тысяч и тратила их на себя. Я не контролировал ее траты и мне казалось, это правильно. Муж зарабатывает, жена закрывает свои потребности.
После ее признания я взял отпуск на неделю. Мы поехали втроем в Суздаль – Мишка давно просился. Гуляли, ели блины, фотографировались у колокольни. Мишка тянул меня за рукав:
– Пап, смотри, тут же монастырь настоящий! А там монахи живут?
– Живут, – сказал я.
– А они в телефон играют?
– Вряд ли.
Алина улыбалась. Обняла меня на мосту и сказала тихо:
– Спасибо, Дим. Что ты вот такой.
Я не ответил.
Сначала я думал: а может, она права? Может, это ошибка, которую можно отрезать и забыть? Я верил в это. На самом деле верил.
На работе никому не рассказал. Ни Сереге, ни матери. Приходил на объект, надевал каску, проверял чертежи – и все шло как обычно. Только руки стали уставать быстрее. И сигареты снова появились в кармане – хотя я бросил, когда Мишка родился. А теперь – по полпачки в день, тайком на балконе, пока она не видит.
Прошло три месяца. Я пришел с работы раньше обычного – объект закрыли на проверку. Мишка был у моей матери. Алина сидела на диване с телефоном и быстро свернула экран, когда я вошел в комнату.
– Что читаешь? – спросил я. Просто так. Без подвоха.
– Новости, – сказала она и положила телефон.
Ночью я не спал. В три часа встал попить воды. Телефон Алины лежал на тумбочке, на экране мигнуло уведомлением.
Сообщение было короткое от Артема: «Скучаю. Спокойной ночи».
Я положил телефон обратно. Она не удалила его номер. На самом деле она вообще ничего не прекратила. Обещала и не сделала.
Утром я спросил:
– Ты удалила номер Артема?
– Конечно, – сказала Алина, не отрывая глаз от зеркала. Она красила ресницы и даже не повернулась.
Я промолчал. Решил подождать. Может, это ерунда. Может, он написал сам, а она не ответила. Я хотел так думать. Очень хотел.
Через два месяца – это был пятый месяц после прощения – Алина задержалась на работе. Позвонила в восемь: «Планерка, буду к десяти». Пришла в одиннадцать. От нее пахло вином.
– Тебя же к десяти ждали.
– Ну, коллеги зашли в бар после совещания. Что такого? Имею я право?
– Имеешь, – сказал я. И ушел в спальню.
Через три недели – то же самое. Задержка до полуночи. «Отчет горел, потом зашли перекусить». Я проверил – на ее работе никакого отчета в этот период не сдавали. Я знал, потому что ее коллега Наташа была женой моего друга Сереги. Серега сказал между делом: «Алина вчера рано ушла, Наташка еще удивилась».
Я не стал устраивать скандал. Записал дату в телефон. Просто цифру – четырнадцатое ноября. Для себя.
Третий раз – в декабре. Мишка болел, температура тридцать восемь и пять. Я позвонил Алине в шесть вечера: приезжай, сыну плохо.
– Ой, Дим, у нас тут планерка. Дай ему жаропонижающее, я скоро буду.
Я дал Мишке лекарство и сел рядом. Она ведь даже не спросила, какая у него температура. Не перезвонила ни разу. Мишка проснулся в полвосьмого: «Пап, а мама где?» Я сказал: «Едет, сынок». Он кивнул и закрыл глаза.
Алина приехала в девять. Вошла, разулась, бросила «ну как он?» и прошла мимо меня на кухню и включила чайник.
От центра до нас сорок минут ехать. Даже в пробках , ну час, не три же.
---
В январе я попытался еще раз поговорить. Сел рядом с ней вечером, когда Мишка уснул, и сказал прямо:
– Мне нужно знать. Ты все еще общаешься с ним?
Алина подняла голову от телефона. Посмотрела на меня так, будто я спросил про размер ее зарплаты на собеседовании.
– Дима, ну не начинай. Я устала от этих допросов. Мы же договорились, что все в прошлом.
– Я видел сообщение. Три месяца назад. От него.
Пауза. Секунда. Две.
– Он написал сам. Я не отвечала. Что ты от меня хочешь – заблокировать?
– Да.
– Ладно. Все, хватит?
Она встала и ушла в ванную. Я слышал, как полилась вода. Разговор кончился.
Я не проверял ее телефон. Не хотел быть тем мужем, который каждую ночь роется в чужих сообщениях. Я ведь уже сделал все, что мог – простил, предложил начать заново. Если обещала – стало быть, сделала. А если нет, то это уже ее выбор.
Но в феврале я услышал то, после чего выбирать стало нечего.
Суббота. Мишка играл в комнате. Я вышел на балкон покурить. Алина была на кухне. Окно кухни выходило на тот же балкон, форточка была открыта. Я услышал ее голос – она говорила по телефону и, видимо, думала, что я в ванной.
– Ну да, – говорила она. И смеялась. – Нет, ну серьезно. Дима все проглотит. Он всегда все проглатывает. Я же говорю – он простил. Ну и ладно. Мне так проще.
Пауза. Она слушала ответ на том конце.
– Нет, я не собираюсь ничего менять. Мне и так нормально. Квартира есть, ребенок при деле, Дима ипотеку платит. А Артем, – она понизила голос, но я все равно расслышал, – Артем никуда не делся. Просто теперь аккуратнее.
Она говорила с Ленкой.
Я стоял на балконе. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы – я выронил окурок. Поднял. Выкинул в банку.
Вернулся в комнату. Алина все еще говорила на кухне, но я не разбирал уже слов.
Сел на кровать. Мишка прибежал: «Пап, пойдем собирать лего?» Я сказал: «Давай». И мы сидели на полу, и я соединял детали, и руки работали сами, а в голове было пусто. Не больно. Не обидно. Пусто – как в квартире, из которой вынесли мебель.
Вечером я лег рядом с Алиной. Она уже спала. Я лежал и думал: восемь месяцев попытаться все исправить, но она не выполнила ни одно обещание, все продолжается как прежде. И ее голос из кухни: «Дима все проглотит».
Я повернулся на бок. Все. Больше глотать не буду.
В понедельник я взял отгул и поехал к юристу. Андрей, знакомый Сереги, занимался семейными делами лет десять. Я рассказал все по порядку. Он слушал, записывал, потом спросил:
– Первый взнос – твой. Документы есть?
– Выписка из банка. Перевод до брака.
– Ипотеку кто платит?
– Я. Все девять лет. Она – ни разу.
Андрей посмотрел на меня поверх очков:
– У тебя неплохие шансы.
Я не торопился. Две недели собирал бумаги: выписки, чеки, квитанции об оплате ипотеки – каждый платеж шел с моего счета. Алина за девять лет не внесла ни одного. Теперь я все это посчитал.
В марте подал заявление на расторжение брака. Одновременно и иск о разделе имущества с учетом первого взноса и заявление об определении места жительства ребенка.
Алина узнала, когда ей пришла повестка.
Я был дома. Она вошла в кухню с конвертом в руке. Лицо белое.
– Что это?
– Повестка в суд. Разводимся и решаем с квартирой.
– Ты подал на расторжение брака?
– Да.
– Без разговора? Просто так?
– Не просто так. Восемь месяцев у тебя была шанс все исправить.
Конверт выпал у нее из рук. Стояла и смотрела на меня. За девять лет я ни разу не повысил голос. Ни разу не угрожал уходом. Простил измену, а теперь повестка. Ей очень хотелось верить, что я шучу. Но я не шутил.
– Дима, подожди. Давай сядем и поговорим нормально. Я же ведь люблю тебя. Ты это знаешь.
– Мы разговаривали. В январе. Ты тут же сказала – не начинай.
– Я не это хотела!
– Ты хотела, то что говорила Ленке. Что тебе и так нормально. Квартира есть, ребенок при деле, ипотеку плачу я. И что Артем никуда не делся.
– Я это сгоряча сказала! Подруге можно наговорить всякого!
– А мне ты тоже сгоряча обещала удалить его номер?
Алина села на стул. Ложка, которую она привычно взяла со стола, упала на пол.
– Ты не можешь забрать Мишку.
– Суд решит.
– Он мой сын!
– И мой. И я был с ним больше времени пока ты встречалась со своим любовником.
Она нечего было сказать. Впервые за все время – ни улыбки, ни отмашки, ни «не начинай».
Я надел куртку и вышел. Позвонил матери: «Можно приеду?» Она сказала: «Конечно, сынок». Я сел в машину и минут пятнадцать просто сидел. Потом завел и поехал.
Вечером Алина звонила много раз. Я не поднял ни разу. Она написала в мессенджер: «Дима, пожалуйста. Я все исправлю. Удалю его номер прямо сейчас». Я прочитал и не ответил.
Мишка позвонил перед сном.
– Пап, ты где?
– У бабушки. Завтра увидимся, хорошо?
– Ладно, пап. Спокойной ночи.
Я сидел на маминой кухне. Она поставила передо мной чай и села против меня. Не спрашивала ничего – просто была рядом.
Восемь месяцев я пытался. Простил то, что многие не прощают. Предложил начать с чистого листа. А она использовала этот лист как салфетку – промокнула и выбросила.
Прошел месяц. Официальное еще не развелись – суд назначен на апрель. Алина передает через мою мать, что готова все изменить, что любит, что погорячилась. Звонит ей, плачет. Мать передает, а я молчу.
Мишка живет со мной у матери. Ходит в ту же школу – от бабушкиного дома три остановки на автобусе. Привык быстро. Делает уроки за тем же столом, за которым я делал свои когда-то. Один раз спросил: «Пап, а мы вернемся домой?» Я сказал: «Разберемся, сын».
Знакомые разделились. Серега говорит – правильно, хватит терпеть. Наташка считает, что я мог бы поговорить еще раз, дать шанс. Мать молчит.
Я считаю что я поступил правильно, дал ей шанс, но если она этим не воспользовалась, то больше нечего еще раз его давать. А вы бы дали еще шанс?