Сейчас вы будете меня ненавидеть. Я знаю. Я сам себя иногда ненавижу.
Моей матери семьдесят восемь лет. Она живёт одна в деревне Малые Вязы. До ближайшего соседа — три километра. До райцентра — сорок. До нас, её детей, — четыреста километров и целая жизнь.
Мы звоним ей раз в месяц. Иногда реже.
И да, мы считаем, что этого достаточно.
Прежде чем закидать меня камнями, дочитайте до конца. Потому что эта история — не про то, какие мы плохие дети. Она про то, как сложно всё на самом деле. Про выбор, который невозможно сделать правильно. Про любовь, которая не спасает. И про вину, с которой приходится жить.
Нас у матери трое. Я — старший, Виктор, пятьдесят четыре года. Сестра Людмила — пятьдесят один. Младший брат Сергей — сорок семь.
Все трое уехали из деревни. Все трое живём в городе. Людмила — в Новосибирске, Сергей — в Краснодаре, я — в Нижнем Новгороде.
Мать осталась одна.
Отец умер двенадцать лет назад. Инфаркт, мгновенно. Мы приехали на похороны, стояли на кладбище, смотрели, как гроб опускают в мёрзлую землю.
После похорон был разговор.
— Мам, переезжай к кому-нибудь из нас, — сказала Людмила. — Нельзя тебе одной.
Мать покачала головой:
— Здесь мой дом. Здесь папа похоронен. Никуда не поеду.
— Но как ты будешь одна? — спросил я. — Вёдра таскать, дрова колоть, огород...
— Справлюсь.
— Мам, тебе шестьдесят шесть.
— И что? Бабка моя до девяноста дожила, всё сама делала.
Мы переглянулись. Мать всегда была упрямая. Спорить бесполезно.
— Ладно, — сказал Сергей. — Поживёшь пока. Если что — мы рядом. Приедем, заберём.
Рядом. Четыреста километров. Восемьсот. Полторы тысячи. Мы называли это рядом.
Первые годы после смерти отца мы приезжали часто. Ну, как часто — два-три раза в год. На майские, на Новый год, иногда летом.
Приезжали, чинили что-то, привозили продукты и лекарства. Мать радовалась, суетилась, накрывала стол. Мы сидели в её маленькой кухне, ели её пироги, слушали её истории.
Потом уезжали. Она стояла у калитки и махала рукой. Маленькая, седая, в своём вечном синем платке.
В зеркале заднего вида она становилась всё меньше. Потом дорога поворачивала, и она исчезала.
Каждый раз, уезжая, я думал — надо приезжать чаще. Надо звонить каждый день. Надо что-то делать.
А потом возвращался домой. Работа, семья, проблемы, кредиты. И мать отходила на задний план. Не потому что я её не любил. Просто жизнь.
Людмила звонила чаще всех. Может, потому что женщина. Может, потому что совесть грызла сильнее.
Звонила раз в неделю, потом раз в две недели, потом раз в месяц. Сама как-то призналась:
— Витя, я не могу с ней разговаривать. Она каждый раз одно и то же. Что корова у Петровых отелилась. Что крыша течёт. Что ноги болят. Я слушаю и чувствую себя виноватой. А сделать ничего не могу.
— Почему не можешь?
— А что я сделаю? У меня двое детей, муж, работа. Она не хочет переезжать. Что мне — бросить всё и к ней уехать?
Я молчал. Потому что сам думал так же.
Сергей звонил реже всех. Он в Краснодаре, там своя жизнь. Бизнес, новая жена, маленький ребёнок от второго брака.
Когда я однажды попрекнул его — мол, мать забыл совсем — он разозлился:
— А ты? Ты-то чаще приезжаешь? Я хоть деньги ей посылаю. Двадцать тысяч каждый месяц. А ты?
Я посылал десять. Людмила — пять. Итого тридцать пять тысяч в месяц. Плюс пенсия матери — восемнадцать тысяч.
Пятьдесят три тысячи. Для деревни — хорошие деньги. Мать ни в чём не нуждалась. Холодильник полный, лекарства куплены, дрова привезены.
Материально мы её обеспечили. А остальное...
Остальное — это ведь не обязательно, да?
Деревня Малые Вязы умирала давно. Когда я был ребёнком, там жило человек триста. Была школа, магазин, клуб. По вечерам молодёжь гуляла, бабки сидели на лавочках.
Сейчас в деревне осталось четыре дома. Четыре. И в двух из них живут только летом — дачники из города.
Ближайший сосед — дед Фёдор, восемьдесят два года, полуслепой, глухой на одно ухо. До него три километра по лесной дороге. Зимой эту дорогу не чистят.
Магазина нет. Автолавка приезжает раз в неделю, если погода позволяет. Если не позволяет — мать сидит на том, что есть.
Скорая едет два часа. Если вообще доедет по этим дорогам.
Связь — только мобильная, и то ловит через раз. Интернета нет. Телевизор показывает три канала.
Мать живёт там одна. Семьдесят восемь лет. Три километра до ближайшего человека. Сорок — до врача. Четыреста — до нас.
И мы звоним раз в месяц.
Четыре года назад случилось то, чего мы боялись.
Мать упала. Шла по двору, поскользнулась на льду, сломала шейку бедра.
Лежала на снегу. Не могла встать. Телефон остался в доме. Кричать бесполезно — кто услышит?
Она пролежала там четыре часа. Потом всё-таки доползла до крыльца. Ещё час — до телефона. Позвонила в скорую.
Скорая ехала три часа. Пока доехала — мать была почти без сознания от боли и холода.
Мне позвонили из больницы.
— Вы сын Антонины Петровны Морозовой?
— Да.
— Ваша мать в реанимации. Перелом шейки бедра, переохлаждение, начинающаяся пневмония. Приезжайте.
Я сел в машину и погнал. Четыреста километров за пять часов. Всю дорогу думал — не успею. Умрёт. Умрёт одна, в районной больнице, среди чужих людей.
Успел.
Она лежала на койке, маленькая, серая, с трубками в носу. Глаза закрыты. Дыхание слабое.
Я сел рядом. Взял её руку.
— Мам.
Она открыла глаза. Посмотрела на меня. И сказала:
— Витенька приехал. Хорошо.
И заплакала.
Я тоже заплакал. Сидел и ревел, как маленький. Потому что понял — она могла умереть там, во дворе, на снегу. Одна. И мы бы узнали через неделю, когда автолавка приехала бы и увидела, что никто не выходит.
Операцию сделали. Поставили титановую конструкцию. Мать провела в больнице два месяца. Реабилитация, физиотерапия, костыли.
Мы дежурили по очереди. Я приехал первым, потом Людмила, потом Сергей. Две недели каждый.
В больнице был разговор. Серьёзный.
— Мам, — сказал я. — Так больше нельзя. Ты должна переехать.
— Куда?
— К кому-нибудь из нас. Или в город, в квартиру. Найдём тебе однушку, будем навещать.
— Нет.
— Мам, ты чуть не умерла!
— И что? Все когда-нибудь умрём. Я не поеду.
— Почему?!
Она помолчала. Потом сказала:
— Там мой дом, Витя. Там я родилась. Там папа похоронен. Там вся моя жизнь. Что мне делать в вашем городе? Сидеть в квартире и смотреть в стену? Ждать, когда вы придёте?
— Мы будем приходить.
— Раз в месяц?
Я не нашёл, что ответить.
— Вот видишь, — сказала она. — Я вам не нужна, Витя. Не в том смысле, что вы плохие. Просто у вас своя жизнь. Свои дети, свои заботы. Я — обуза. Я это понимаю.
— Ты не обуза.
— Обуза. И я не хочу быть обузой. Хочу жить так, как жила. В своём доме. Со своими курами. Со своим огородом. И если умру — значит, умру. Это моё право.
Людмила пыталась спорить. Сергей уговаривал. Бесполезно.
Мать выписалась из больницы и вернулась в деревню.
Одна.
После этого мы установили ей кнопку SOS. Специальный браслет с тревожной кнопкой. Нажмёшь — сигнал идёт в колл-центр, оттуда звонят нам, вызывают скорую.
Первый месяц она нажимала случайно. То рукавом заденет, то во сне. Нам звонили среди ночи, мы подрывались — всё нормально, мам случайно нажала.
Потом научилась. Браслет носит, кнопку не трогает.
Ещё поставили камеры. Две штуки — во дворе и в доме. С интернетом проблема, но подключили спутниковый модем. Дорого, зато работает.
Теперь я могу в любой момент открыть приложение и увидеть — мать ходит по двору, мать сидит на крыльце, мать смотрит телевизор.
Это успокаивает. Немного.
Но это не заменяет живого человека рядом.
Мы пытались найти ей компаньона. Кого-то, кто жил бы рядом, помогал по хозяйству, следил.
Первая женщина продержалась две недели. Сбежала. Сказала — не могу, тут с ума сойти можно. Никого вокруг, тишина, ночью волки воют.
Вторая — три месяца. Тоже сбежала. Ей предложили работу в райцентре, она согласилась не раздумывая.
Третья — сиделка из агентства, вахтовый метод, две недели там, две недели дома. Это работало почти год. А потом сиделка запила. Буквально. Нашла самогон у соседей и запила.
Мать её выгнала. Сказала — мне пьяницы в доме не нужны.
После этого мы сдались. Мать жила одна. А мы звонили раз в месяц.
Людмила как-то сказала:
— Витя, мне кажется, мы её убиваем. Медленно, но убиваем.
— Что ты предлагаешь?
— Не знаю. Забрать насильно?
— Она взрослый человек. Дееспособный. Мы не можем её заставить.
— Можем признать недееспособной.
Я посмотрел на неё. Она отвела глаза.
— Люда, ты слышишь, что говоришь? Признать маму недееспособной? Чтобы что? Запихнуть её в дом престарелых? Или к себе привезти и запереть в комнате?
— Не знаю. Я просто... мне страшно, Витя. Каждый день страшно. Просыпаюсь и думаю — а вдруг она уже умерла? А мы не знаем?
Я понимал её страх. Потому что чувствовал то же самое.
Каждый раз, когда мать не отвечала на звонок, сердце уходило в пятки. Каждый раз, когда камера показывала пустой двор, я начинал паниковать.
Мы жили в постоянном страхе. И всё равно ничего не делали.
Почему?
Потому что у каждого — своя жизнь. Своя семья. Свои проблемы.
У меня — жена Наталья, двое взрослых детей, внучка двухлетняя. Работа — инженер на заводе, уволиться не могу, до пенсии четыре года. Ипотека выплачена, но кредит за машину ещё висит.
У Людмилы — муж, который не переносит тёщу. Двое подростков, которые требуют внимания. Работа в бухгалтерии, ненормированный график.
У Сергея — новая жена, маленький ребёнок, бизнес, который жрёт всё время.
Кто из нас бросит свою жизнь и поедет к матери? Кто уволится, разведётся, оставит детей — ради того, чтобы сидеть с ней в деревне?
Никто.
И мы это знаем.
Мать тоже это знает. Она не дура. Она прожила долгую жизнь, многое видела, многое понимает.
Однажды, когда я приехал на Новый год, она сказала:
— Витя, не казнись.
— О чём ты?
— О том, что редко приезжаешь. О том, что редко звонишь. Я всё понимаю.
— Мам...
— Нет, послушай. Я сама так жила. Мои родители были в деревне, я в городе училась, потом работала. Приезжала редко. Думала — потом, потом, потом. А потом мама умерла, и я не успела.
Она помолчала. Потом продолжила:
— Это колесо такое. Дети вырастают и уходят. Родители остаются. Так было всегда, так и будет. Я не в обиде на вас. Честно.
— А в чём тогда обида?
Она посмотрела на меня. Глаза у неё мокрые были.
— Я не в обиде. Я просто... скучаю. Очень скучаю. По вам, по внукам. По голосам вашим. Тут так тихо, Витя. Так тихо, что иногда хочется кричать. Просто чтобы услышать человеческий голос.
Я обнял её. Она маленькая, хрупкая, пахнет деревенским домом и старостью. Моя мать. Которая скучает. Которой одиноко. Которая живёт одна, потому что мы — её дети — заняты своими жизнями.
Наталья, жена моя, относится к ситуации иначе.
— Витя, я всё понимаю, но не могу же я её сюда привезти. У нас двушка. Куда мы её денем?
— Можно разменять на трёшку.
— И на что жить? У нас кредиты, внучка, дети — им помогать надо. Если твоя мать сюда переедет — это же расходы. Еда, лекарства, памперсы, если до этого дойдёт. Сиделка, если будет лежать. Ты считал?
Я считал. Выходило много.
— Пусть Сергей забирает, — сказала Наталья. — Он богатый.
— У него жена не хочет.
— А я, значит, хочу?
Я молчал. Потому что Наталья права. Она — не хочет. И Сергеева жена — не хочет. И муж Людмилы — не хочет.
Никто не хочет. Все — заняты.
А мать — одна.
Прошлой зимой был случай. Мать не отвечала на звонки два дня. Камера показывала, что она в доме, но двигалась мало. Лежала в основном.
Я позвонил деду Фёдору — тому самому соседу, который в трёх километрах. Он не ответил. Его телефон был выключен.
Позвонил в полицию. Попросил проверить.
— Адрес?
— Деревня Малые Вязы.
— Это где?
Я объяснил. Полицейский хмыкнул:
— Далеко. Участковый сегодня не сможет. Может, завтра.
— У меня мать не отвечает два дня!
— Ну, мало ли. Может, телефон сломался. Или спит.
— Два дня спит?!
— Бывает. В общем, запишем вашу заявку. Когда сможем — проверим.
Я психанул и сорвался с работы. Четыреста километров за ночь. Приехал в шесть утра, ворвался в дом.
Мать лежала на кровати. Живая. Просто простуда — температура, ломота, слабость. Телефон разрядился, а она не могла встать и поставить на зарядку.
Я сидел рядом с ней и трясся. От усталости, от нервов, от облегчения.
— Мам, я тебя прошу. Последний раз прошу. Переезжай.
— Нет, Витя.
— Почему?!
— Потому что здесь я живу. А там — буду доживать. Это разные вещи.
Она была права. Я знал, что она права. Но легче от этого не становилось.
Внуки приезжали к ней последний раз три года назад. Моя дочь Алина — та, у которой маленькая внучка — вообще забыла дорогу. Сын Максим — в армии, потом работа, потом девушки. Некогда.
У Людмилы дети-подростки. Им бабушка в деревне — как инопланетянка. Приезжали однажды, скривились — скучно, интернета нет, делать нечего. Больше не просились.
У Сергея ребёнку три года. Он бабушку вообще не знает. Видел на видео — и всё.
Мать показывает всем их фотографии. У неё на комоде стоят — все внуки, правнучка. Она их рассматривает каждый день. Помнит дни рождения. Подписывает открытки, которые мы не забираем и не отправляем — почта в райцентре, сорок километров.
Она любит их. Всех. А они её — помнят смутно.
Такова жизнь, говорит мать. Такова жизнь.
Недавно мне позвонил дед Фёдор. Сосед. Тот, который в трёх километрах.
— Витька, ты?
— Я, дядь Фёдор.
— Ты бы приехал, а? Мамка твоя... странная стала.
— В смысле — странная?
— Путает всё. Вчера пришёл к ней — она меня не узнала. Думала, я её брат Колька. А Колька-то помер сорок лет назад.
Сердце упало.
— Давно это?
— С неделю замечаю. Может, и раньше было, я же не каждый день хожу.
— Почему сразу не позвонил?!
— Так думал — может, задумалась просто. Бывает же. А вчера она мне говорит — Колька, ты за молоком сходил? Я ей — тётя Тоня, это я, Фёдор. А она — какой Фёдор? Нету никакого Фёдора. Позови Кольку.
Я положил трубку и сел в машину. Опять четыреста километров. Опять через ночь.
Мать встретила меня спокойно. Узнала. Обрадовалась.
— Витенька! А я тебя жду. Чай будешь?
— Мам, как ты?
— Нормально. Голова иногда кружится, но это от давления.
Она выглядела нормально. Двигалась медленно, но уверенно. Говорила связно. Меня узнала, отца вспомнила, про работу мою спросила.
Но потом, вечером, она вдруг спросила:
— А папа где? Что-то он задерживается.
Папа умер двенадцать лет назад. Я был на его похоронах. Она — тоже.
— Мам, папа... папы нет уже.
— Как нет? Он же за дровами поехал. Скоро вернётся.
Она смотрела на меня ясными глазами. Без тени сомнения.
Деменция. Началась деменция.
Я привёз врача из райцентра. Невролог, пожилой мужик, деловитый.
Он осмотрел мать. Задал вопросы. Попросил нарисовать часы — она нарисовала криво, цифры в разных местах.
— Когнитивные нарушения, — сказал он мне потом. — Вероятно, начальная стадия деменции. Нужно обследование в городе.
— Она не поедет.
— Тогда ничем помочь не могу. Таблетки выпишу, но это только замедлит процесс. Остановить — нельзя.
— Сколько у неё времени?
— Сколько времени до чего?
— До того, как она перестанет себя обслуживать.
Он пожал плечами:
— Год. Два. Пять. Зависит от скорости прогрессирования. Но одна она жить не сможет — это точно.
Я вернулся в дом. Мать сидела у окна, смотрела на двор.
— Хороший день сегодня, — сказала она. — Солнечный. Пап скоро вернётся, надо ужин готовить.
У меня ком в горле встал.
После того визита мы собрались втроём — я, Людмила, Сергей. По видеосвязи, как всегда.
— Нужно что-то решать, — сказал я.
— Что решать? — спросил Сергей. — Она не хочет переезжать. Мы не можем её заставить.
— Она теряет память. Через год — не сможет жить одна.
— Значит, через год и будем решать.
— Через год может быть поздно!
— А что ты предлагаешь?!
Мы орали друг на друга через экраны. Людмила плакала. Сергей психовал. Я тоже психовал.
В итоге решили — ничего не решили. Подождём. Посмотрим. Может, само рассосётся.
Само, конечно, не рассосётся. Мы все это понимаем. Но признать — страшно. Легче прятать голову в песок.
Сейчас мать звонит мне сама. Раз в неделю. Иногда чаще.
Звонки странные. Она рассказывает о вещах, которых не было. О людях, которые давно умерли. О событиях из своего детства, как будто это было вчера.
Иногда она меня не узнаёт. Говорит:
— А вы кто? Витенька — это мой сын. Он маленький ещё, в школу ходит.
Я говорю — мам, это я, Витя. Она смеётся — да ну, какой ты Витя, Витя — мальчик, а ты — мужчина взрослый.
В такие моменты я не знаю, что делать. Подыгрываю. Говорю — да, вы правы, я ошибся. И она успокаивается.
Камеры показывают, что она всё ещё двигается. Готовит что-то, ходит по двору, кормит кур. Но иногда стоит посреди комнаты и смотрит в стену. Минуту, две, пять. Потом идёт дальше, как будто ничего не было.
Она уходит. Медленно, по частям. А мы смотрим на это через камеры и звоним раз в месяц.
Соседи, знакомые, случайные люди — все спрашивают:
— Почему вы её не заберёте? Как можно оставить старого человека одного?
Я пытаюсь объяснить. Про её упрямство. Про наши жизни. Про расстояния и обстоятельства.
Они качают головами. Не верят. Думают — плохие дети, бросили мать.
Может, так и есть. Может, мы действительно плохие.
Но что мы можем сделать?
Бросить работу — и остаться без денег? Бросить семью — и разрушить ещё несколько жизней? Забрать мать насильно — и смотреть, как она умирает от тоски в чужих стенах?
Всё — плохо. Любой выбор — плохой.
Мы выбрали то, что выбрали. Пусть она живёт так, как хочет. Пусть умрёт там, где родилась. Если это — её выбор, мы не вправе его отменять.
Или вправе?
Два месяца назад я приезжал к матери. Один, без семьи. Провёл с ней три дня.
Она была в хорошей форме. Узнавала меня, говорила связно. Правда, иногда путала — то сегодняшний день, то вчерашний, то прошлогодний.
В последний вечер мы сидели на крыльце. Закат, птицы, тишина. Она держала меня за руку.
— Витя, — сказала она. — Я знаю, что со мной происходит.
— Мам...
— Нет, послушай. Я чувствую, как память уходит. Как будто песок сквозь пальцы. Иногда просыпаюсь и не помню, какой сегодня день. Иногда смотрю на фотографии и не узнаю лица.
— Мы можем...
— Ничего вы не можете. И я ничего не могу. Это старость, Витя. Это естественно.
— Это несправедливо.
— Может быть. Но это — жизнь.
Она помолчала. Потом сказала:
— Я хочу, чтобы ты знал. Я не в обиде на вас. Ни на тебя, ни на Люду, ни на Серёжу. Вы выросли, уехали, живёте своей жизнью. Так и должно быть. Я сама так жила.
— Мам, мы тебя любим.
— Я знаю. И я вас люблю. Просто... любовь — это не про расстояния. И не про звонки. Любовь — она внутри. Вы всегда со мной. Даже когда далеко.
Я обнял её. Она маленькая, тёплая, пахнет домом.
— Только обещай мне, — сказала она. — Когда я совсем уйду — не вини себя. Не думай, что мог сделать что-то иначе. Ты сделал всё, что мог. Правда.
Я не мог говорить. Горло перехватило.
— Обещаю, мам.
— Вот и хорошо.
Она похлопала меня по руке. Улыбнулась. И пошла в дом — готовить ужин.
Я сидел на крыльце и смотрел на закат. И думал — может ли она меня простить, если я сам себя простить не могу?
Сейчас — март. Мать жива. Звоню ей раз в неделю, хотя она не всегда меня узнаёт.
Людмила плачет каждый раз после разговора. Сергей избегает звонков — говорит, не может это слышать.
Мы собираемся приехать на майские. Все вместе. Может быть, в последний раз всей семьёй.
Я не знаю, сколько ей осталось. Год? Два? Месяц? Никто не знает.
Я знаю только, что она там — одна. В деревне, где нет соседей. В доме, где всё ещё стоят папины сапоги у двери. С курами, которые не несутся, но она их не режет — привыкла.
И мы — здесь. Далеко. Заняты своими жизнями.
Звоним раз в месяц.
И продолжаем считать, что этого достаточно.
Но вот что я думаю.
Может, и достаточно. Может, любовь измеряется не километрами и не звонками. Может, она измеряется тем, что мы не заставили её жить так, как удобно нам. Позволили ей быть там, где она хочет.
Или это — просто оправдание? Удобная ложь, которую мы придумали, чтобы жить спокойно?
Я не знаю.
И вот теперь — вопрос к вам.
Мы — плохие дети?
Или мы — обычные люди, которые делают что могут в невозможной ситуации?
Должны ли мы были забрать её насильно, против её воли, и смотреть, как она угасает вдали от дома?
Или мы правы, что дали ей право умереть так, как она хочет?
Есть ли вообще правильный ответ?
Ответьте честно. Я хочу знать.
Потому что сам — не знаю. И, наверное, уже никогда не узнаю.
***
Вам понравится: