Мне тридцать два года, и я только что похоронила бабушку. Стою на кладбище, смотрю на свежий холмик земли и думаю о деньгах. Это ужасно, я знаю. Нужно думать о душе, о памяти, о вечном. А я думаю о деньгах.
О тех деньгах, которые бабушка двадцать лет отдавала моей матери. На нас с братом. На наше образование, одежду, будущее.
Мы не получили ничего. Вообще ничего.
И только сейчас, разбирая бабушкины бумаги, я узнала правду. Всю правду о том, как моя мать обворовывала и её, и нас. Двадцать лет. Каждый месяц. Систематически и хладнокровно.
А бабушка умерла, думая, что помогала внукам.
Начну с самого начала.
Мою бабушку звали Валентина Ивановна. Она была учительницей русского языка и литературы. Сорок лет в школе, завуч, почётные грамоты, уважение. Вышла на пенсию в шестьдесят, но продолжала подрабатывать репетитором до семидесяти пяти.
Дедушка умер рано, ей было всего пятьдесят. Она осталась одна, но не сломалась. Работала, помогала сыну — моему отцу — встать на ноги.
Отец женился на маме, когда ему было двадцать пять. Мама — Светлана — была красивая, бойкая, с характером. Бабушка её не любила с самого начала. Говорила отцу — не та девушка, не твоего поля ягода. Отец не послушал.
Я родилась через год после свадьбы. Брат Костя — ещё через три года.
Отец работал инженером, мама — продавцом в магазине одежды. Жили небогато, но нормально. Обычная семья девяностых — начала двухтысячных.
А потом отец погиб. Мне было десять, Косте — семь.
Авария на трассе. Гололёд, встречка, фура. Мгновенно.
После похорон бабушка пришла к нам домой. Я помню этот разговор. Сидела в своей комнате, дверь была приоткрыта.
— Света, — сказала бабушка. — Я понимаю, тебе сейчас тяжело. Серёжи больше нет. Но дети — есть. Мои внуки. Я хочу помогать.
— Валентина Ивановна, не надо. Мы справимся.
— Я знаю, что справитесь. Но я хочу. Это мой долг перед сыном. Буду отдавать тебе половину пенсии каждый месяц. На детей.
Мама помолчала. Потом сказала:
— Спасибо. Это очень благородно.
Бабушка ушла. А я подумала — ну и хорошо, будут деньги на что-нибудь интересное. Может, на кружки какие-нибудь запишусь. Или велосипед новый купим.
Мне было десять лет. Я не понимала, что происходит на самом деле.
Бабушкина пенсия в то время была около пяти тысяч рублей. Плюс она подрабатывала репетитором — ещё тысяч десять-пятнадцать в месяц. По тем временам — хорошие деньги.
Половину пенсии — две с половиной тысячи — она отдавала маме. Каждый месяц. Наличными.
Потом пенсия росла. Индексации, надбавки за стаж, за звания. К моменту, когда мне исполнилось восемнадцать, бабушка получала уже двенадцать тысяч. Шесть — отдавала маме.
Когда мне было двадцать пять — бабушкина пенсия выросла до двадцати тысяч. Десять — маме.
И так далее.
Двадцать лет. Каждый месяц. Сначала по две-три тысячи, потом по пять, по семь, по десять.
Я подсчитала потом. Примерно. Вышло около двух миллионов рублей. За двадцать лет.
Два миллиона на внуков.
Мы с братом не видели ни копейки.
Как я узнала? Случайно.
После похорон я осталась разбирать бабушкины вещи. Мама не поехала — сказала, занята. Брат — в командировке. Осталась я одна.
Бабушка жила в маленькой однушке на окраине. Скромно, почти бедно. Старая мебель, телевизор с кинескопом, холодильник ещё советский. Я всегда удивлялась — почему она так живёт? Пенсия-то нормальная.
Теперь понимаю — потому что половину отдавала.
В шкафу нашла папку с документами. Бабушка была педантичная, всё записывала. Там лежали тетрадки. Обычные школьные тетрадки в клеточку. Аккуратным учительским почерком.
Открыла первую. И обомлела.
Записи велись с две тысячи второго года. То есть сразу после смерти отца.
Январь 2002. Светлане на детей — 2500 руб. На зимние куртки.
Февраль 2002. Светлане на детей — 2500 руб. На школьные принадлежности.
Март 2002. Светлане на детей — 3000 руб. Костя болел, на лекарства.
И так — каждый месяц. Двадцать лет. Страница за страницей, тетрадка за тетрадкой.
Бабушка записывала всё. Сколько отдала, на что предназначались деньги. Иногда — комментарии.
Сентябрь 2005. Светлане на детей — 4000 руб. Маша идёт в пятый класс, нужна форма. Надеюсь, купили красивую.
Июнь 2010. Светлане на детей — 6000 руб. Маша заканчивает школу. На выпускной. Пусть будет самой красивой.
Декабрь 2015. Светлане на детей — 8000 руб. Новый год. Пусть у внуков будут хорошие подарки.
Я сидела на полу бабушкиной квартиры и плакала. Читала эти записи и плакала.
Она думала, что помогает нам. Отдавала последние деньги. Жила в нищете, ходила в одном пальто пятнадцать лет, покупала самые дешёвые продукты.
А мы с Костей росли в уверенности, что бабушка — жадная старуха, которой на нас плевать.
Потому что мама так говорила.
Я позвонила брату. Он был в командировке, но ответил.
— Костя, ты сидишь?
— Что случилось?
— Я нашла бабушкины записи. Она двадцать лет отдавала маме деньги. На нас. Половину пенсии каждый месяц.
Костя молчал. Потом спросил:
— Сколько?
— Около двух миллионов за всё время.
— Что?!
— Да. И мы ничего не получали. Вообще ничего.
Костя выматерился. Долго и витиевато. Потом сказал:
— Приеду послезавтра. Нужно с матерью поговорить.
— Да. Нужно.
Положила трубку. Руки тряслись.
Мать. Наша мать. Которая двадцать лет брала деньги у свекрови и тратила на себя.
А нам говорила, что бабушка нас не любит.
Я стала вспоминать. Своё детство, юность. Через призму того, что узнала.
Вот мне одиннадцать. Я хочу на танцы. Все девочки в классе ходят, а я — нет.
— Мам, можно мне на танцы записаться?
— Нет денег. Сама знаешь, как мы живём.
Бабушка в том месяце отдала четыре тысячи. На танцы хватило бы с лихвой.
Вот мне четырнадцать. Школьная экскурсия в Питер. Три дня, музеи, Эрмитаж.
— Мам, можно поехать?
— Ты с ума сошла? Десять тысяч! Где я тебе их возьму?
Бабушка в том году отдавала по пять тысяч в месяц. Два месяца — и поездка оплачена.
Вот мне шестнадцать. Зима. Мои сапоги развалились, подошва отклеилась.
— Мам, мне нужны новые сапоги.
— Потерпишь. Приклеим.
Ходила в заклеенных сапогах до весны. Ноги мёрзли, одноклассники смеялись.
А бабушка в том месяце отдала шесть тысяч. На зимнюю обувь, написала она в тетрадке.
Я не получила сапог. Мама купила себе новую сумку.
Костя приехал через два дня. Мы сидели в бабушкиной квартире, читали эти тетрадки и молчали.
— Помнишь, — сказал он наконец, — как я хотел в художественную школу? Мне было двенадцать.
— Помню. Мама сказала — нет денег, рисуй дома.
— Бабушка в том месяце отдала пять тысяч. Написала — на художественную школу Костику.
Он показал мне страницу. Я прочитала.
Май 2007. Светлане на детей — 5000 руб. Костик хочет рисовать. Пусть учится, у него талант.
У Кости действительно был талант. Он рисовал всё детство. Срисовывал картины из книг, делал комиксы, мечтал стать художником.
Не стал. Пошёл в техникум на электрика. Потому что мама сказала — художник не профессия, денег не заработаешь.
А деньги на художественную школу — присвоила себе.
— Сука, — сказал Костя тихо. — Просто сука.
Я не стала его упрекать за слова. Потому что думала то же самое.
Мы поехали к матери. Вместе.
Она жила в хорошей квартире — трёшка в новом районе. Купила пять лет назад, в ипотеку. Но первый взнос — миллион — откуда-то нашла.
Теперь я знала откуда.
Мама открыла дверь, увидела наши лица.
— Что случилось? На вас лица нет.
— Мы нашли бабушкины записи, — сказала я.
— Какие записи?
— Те, где она двадцать лет писала, сколько денег тебе отдаёт. На нас.
Мама побледнела. На секунду. Потом взяла себя в руки.
— Пойдёмте на кухню. Поговорим.
Мы сели за стол. Тот самый стол, за которым выросли. Мама напротив, мы с Костей — рядом.
— Ну и что вы хотите услышать?
— Правду, — сказал Костя. — Куда делись деньги?
Мама вздохнула. Развела руками:
— Дети, вы же понимаете, как мы жили. Папы не стало, я осталась одна с двумя детьми. Зарплата продавца — копейки. Валентина Ивановна давала деньги — да, спасибо ей. Но этого не хватало ни на что.
— Не хватало? — я почувствовала, как закипает злость. — Два миллиона за двадцать лет — не хватало?
— Два миллиона? — мама усмехнулась. — Ты считала по нынешним деньгам. А тогда это были копейки. Три тысячи, пять тысяч — что на них купишь?
— Сапоги, — сказала я. — Помнишь, как я ходила в заклеенных сапогах? Бабушка в тот месяц дала шесть тысяч. На зимнюю обувь.
Мама отвела глаза:
— Я не помню.
— А я помню. Всё помню.
— И я помню, — добавил Костя. — Художественную школу помню. Пять тысяч бабушка дала. Специально на это.
— Художественная школа — глупость. Что бы ты там делал?
— Рисовал бы! Учился бы! Может, стал бы дизайнером, иллюстратором! А не электриком, который ненавидит свою работу!
Мама поджала губы:
— Костя, не ори на меня.
— Буду орать! Ты нас обокрала! Двадцать лет обкрадывала!
— Я вас растила! Одна! Без мужа! Вы хоть представляете, каково это?!
Мы кричали друг на друга час. Может, два. Я уже не помню.
Мама защищалась. Говорила, что деньги шли на еду, на коммуналку, на одежду. Что мы жили нормально, не голодали. Что она сделала всё, что могла.
Я возражала. Говорила про поездки, которых не было. Про кружки, на которые не ходили. Про вещи, которые не покупали.
Костя молчал. Сидел и смотрел на мать. Глаза у него были пустые.
Потом он встал и сказал:
— Квартира. Первый взнос. Миллион. Это бабушкины деньги?
Мама не ответила.
— Я спрашиваю — миллион на квартиру откуда?
— Я копила.
— Копила? На зарплату продавца? При том, что мы якобы еле сводили концы с концами?
Мама молчала.
— Понятно, — сказал Костя. — Всё понятно.
Он вышел. Хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка.
Я осталась. Смотрела на мать.
— Мам, — сказала я тихо. — Я могу понять, что было тяжело. Могу понять, что деньги уходили на быт. Но почему ты врала? Почему говорила, что бабушка нас не любит?
Мама молчала.
— Она любила нас. Отдавала последнее. А ты говорила нам, что она жадная. Что ей плевать. Мы верили. Мы редко к ней ходили, потому что думали — она нас не хочет видеть.
— Она и не хотела, — мама подняла глаза. — Она меня ненавидела. С первого дня ненавидела. Думала, я её сына недостойна.
— И поэтому ты двадцать лет брала у неё деньги и тратила на себя?
— Я тратила на семью!
— На какую семью?! Мы с Костей — семья! Мы ничего не получали!
— Вы получали крышу над головой! Еду! Образование!
— Образование? Я училась в самом дешёвом вузе, потому что на нормальный не было денег! Костя вообще в техникум пошёл!
Мама встала. Лицо злое, глаза прищурены.
— Знаешь что, Маша? Ты выросла неблагодарной. Я тебя двадцать лет растила, а ты мне предъявляешь какие-то записи! Бабушкины каракули! Может, она их выдумала! Старуха выжила из ума!
— Бабушка была в здравом рассудке до последнего дня.
— Откуда тебе знать? Ты к ней раз в год ездила!
— Потому что ты говорила — она нас не любит! Потому что ты врала!
Я тоже встала. Взяла сумку.
— Я ухожу. И не знаю, вернусь ли.
— Маша!
Я вышла. Закрыла дверь. За спиной мать что-то кричала, но я не слушала.
Прошёл месяц. Мы с Костей не общаемся с матерью. Она звонит, пишет, но мы не отвечаем.
Люди говорят — это жестоко. Она же мать. Она вас вырастила.
Да, вырастила. Но при этом — украла. Не только деньги. Украла бабушку.
Двадцать лет мы могли общаться с ней нормально. Приезжать в гости, пить чай, слушать её истории. Она была учительницей литературы — представляете, сколько она могла нам рассказать? Сколько книг посоветовать, сколько мудрости передать?
Вместо этого мы виделись раз в год. На её день рождения. Приезжали на час, дарили формальный подарок, уезжали.
Потому что мама сказала — бабушка вас не любит. Она скупая, холодная, эгоистичная. Она никогда вам не помогала.
И мы верили. Дети верят родителям.
А бабушка... бабушка, наверное, не понимала. Почему внуки не приезжают. Почему отворачиваются. Почему смотрят как на чужую.
Она давала деньги — и думала, что помогает. Не знала, что деньги уходят в никуда.
Или знала?
В последней тетрадке, за год до смерти, была запись:
Сентябрь 2021. Светлане на детей — 10000 руб. Маша говорит, копит на машину. Не уверена, что деньги дойдут. Но что я могу сделать? Отдаю и надеюсь.
Она знала. Или догадывалась. И всё равно отдавала.
Потому что любила нас. Потому что это было единственное, что она могла.
А мы её даже не навещали.
Брат нашёл художественные курсы. Записался. Ему тридцать, но он говорит — лучше поздно, чем никогда.
Рисует по вечерам. Показывает мне работы. Они хорошие. У него правда талант.
Мог бы развивать его с двенадцати лет. Мог бы закончить художественную школу, поступить в академию искусств. Мог бы стать тем, кем мечтал.
Не стал. Потому что мама решила — художник не профессия.
А деньги, которые бабушка дала на художественную школу, потратила на себя. На что именно — я не знаю. Может, на сумку. Может, на туфли. Может, просто проела.
Два миллиона за двадцать лет. Наши с Костей деньги. Наши возможности. Наше будущее.
Украдено.
Родственники разделились. Тётя Света — мамина сестра — на маминой стороне.
— Вы преувеличиваете, — говорит она по телефону. — Ваша мать вас любит. Она просто не справлялась.
— Не справлялась с чем? С тем, чтобы отдать деньги детям?
— Вы не понимаете. Одной растить двоих детей — это ад. Она делала что могла.
— Она покупала себе сумки, пока я ходила в заклеенных сапогах.
— Это неправда.
— Это правда. Я помню.
Тётя вздыхает:
— Маша, нельзя так с матерью. Она тебя родила.
— И что? Это даёт ей право воровать у меня?
Разговор заканчивается ничем. Тётя обижается. Мама звонит ей и плачет. Тётя звонит мне и ругается.
Круг замкнулся.
Бабушкина подруга — Нина Павловна, тоже бывшая учительница — рассказала мне кое-что после похорон.
— Валя очень переживала, — сказала она. — Говорила мне — отдаю деньги, а внуки не приходят. Может, я что-то делаю не так?
— Она вам рассказывала?
— Конечно. Мы дружили сорок лет. Я ей говорила — проверь, куда деньги уходят. Может, Света их на себя тратит.
— И что бабушка?
— Она не верила. Говорила — Света плохая невестка, но не воровка. Не могла поверить, что родная мать обкрадывает своих детей.
— А потом?
Нина Павловна вздохнула:
— Потом стала сомневаться. Последние годы — точно. Говорила — Маша и Костя совсем не приезжают. Может, им не нужны мои деньги? Может, я зря отдаю?
— Она продолжала отдавать?
— До последнего месяца. До самой смерти.
Я заплакала. Стояла на кладбище, у свежей могилы, и плакала.
Бабушка отдавала. Двадцать лет. Зная, что деньги, возможно, не доходят. Всё равно отдавала.
Потому что надеялась. Потому что любила. Потому что по-другому не умела.
А мы — не приходили. Потому что верили матери.
После того разговора я поехала к Нине Павловне. Попросила рассказать про бабушку. Про её жизнь, мысли, чувства.
Мы проговорили пять часов.
Оказывается, бабушка мечтала научить меня вязать. Она вязала прекрасно — шали, свитера, носки. Хотела передать мастерство внучке.
Я не знала. Мама говорила — бабушка вязать не любит, она скучная.
Оказывается, бабушка хранила все наши рисунки. Те, что мы дарили ей в детстве. У неё была целая коробка — открытки, каракули, школьные поделки.
Я нашла эту коробку потом. Разбирая вещи. Плакала над каждым рисунком.
Оказывается, бабушка хотела поехать с нами в Питер. В тот самый раз, когда я не поехала со школой. Она предлагала маме — давайте я свожу детей. Мама отказала. Сказала — не надо, они устанут.
Не устали бы. Я мечтала об этой поездке.
Нина Павловна рассказывала, а я слушала и понимала — я не знала свою бабушку. Вообще не знала. Мама выстроила стену между нами. Двадцать лет мы жили рядом, но были чужими.
И теперь уже ничего не исправить.
Мама не сдаётся. Звонит каждый день. Пишет длинные сообщения.
Вчера пришло очередное:
Маша, это нечестно. Я всю жизнь на вас положила, а вы мне — бабушкины тетрадки в лицо. Да, я брала деньги. Да, тратила на семью. Вы жили в тепле, ели нормально, учились. Что ещё вам было надо? Бриллианты?
Нет, мама. Не бриллианты.
Нам нужны были сапоги зимой. Кружки и секции. Поездки с классом. Художественная школа. Нормальный вуз. Возможности, которые ты украла.
И бабушка. Нам нужна была бабушка. Которую ты у нас отняла.
Вот что нам было надо.
Костя предлагает подать в суд. Говорит — можно попробовать взыскать деньги. Или хотя бы первый взнос за квартиру.
Я думаю. Не знаю, готова ли судиться с собственной матерью.
Хотя... какая она мне мать после всего этого?
Мать — это та, кто отдаёт последнее ради детей. Как бабушка.
Мать — это та, кто жертвует собой. Как бабушка.
Мать — это та, кто любит безусловно. Как бабушка.
А моя мать... она брала. Двадцать лет. Брала и тратила на себя.
Это не мать. Это паразит.
Но знаете что меня мучает?
Может, я несправедлива?
Может, мама правда не справлялась? Может, деньги уходили на еду, коммуналку, бытовые нужды? Может, она не воровала, а просто выживала?
Может, я не помню чего-то важного? Может, были и хорошие моменты, которые я забыла за злостью?
Мы же жили нормально. Не голодали. Ходили в школу. Мама работала, уставала, приходила вечером и готовила ужин.
Это же тоже любовь?
Или нет?
Я не знаю. Честно — не знаю.
Но одно знаю точно: бабушкины деньги были предназначены нам. Не на коммуналку. Не на еду. На детей. На их развитие, образование, будущее.
И мы ничего не получили.
Это — факт. Тетрадки — доказательство. Записи — чёткие, с датами, с суммами, с назначением.
На зимнюю обувь. Мы ходили в заклеенных сапогах.
На художественную школу. Костя не пошёл.
На выпускной. У меня было платье с рынка за пятьсот рублей.
На поездку в Питер. Я не поехала.
Куда уходили деньги?
Вчера позвонила тётя — папина сестра. Она живёт в другом городе, мы редко общаемся.
— Маша, — сказала она. — Я слышала про тетрадки. Хочу тебе кое-что рассказать.
— Что?
— Твоя мама... она всегда была такой. Ещё до того, как за Серёжу вышла.
— Какой — такой?
— Хитрой. Расчётливой. Серёжа её любил, не видел ничего. А мы видели. Мама — твоя бабушка — сразу сказала: эта девушка нас разорит.
— Почему вы молчали?
— А что мы могли? Серёжа взрослый был, сам решал. Мы пытались предупредить — он обиделся, перестал общаться. А потом погиб...
Тётя помолчала. Потом сказала:
— Мама очень переживала. После Серёжиной смерти — особенно. Она думала — надо помогать внукам, это всё, что от Серёжи осталось. Вот и помогала. Отдавала деньги. Не для Светы — для вас.
— Почему она не давала напрямую нам?
— Вы были маленькие. Как дать деньги ребёнку? Только через мать. Мама верила, что Света потратит на вас. Надеялась.
— Двадцать лет надеялась?
— Она не хотела видеть правду. Это больно — видеть, как обманывают. Проще верить, что всё хорошо.
Я положила трубку и долго сидела в тишине.
Бабушка не хотела видеть правду. Двадцать лет закрывала глаза.
Я тоже не хотела видеть. Двадцать лет верила маме.
Мы все были слепы.
Неделю назад я ездила на кладбище. Одна. Сидела у бабушкиной могилы и разговаривала с ней.
Рассказала всё. Про тетрадки, про маму, про скандал. Про то, как жалею, что не приезжала чаще. Про то, как хотела бы вернуть время.
Не знаю, слышала ли она. Наверное, нет. Но мне стало легче.
Когда уходила, оглянулась на соседние могилы. Там была женщина — раскладывала цветы, убирала листья.
Она посмотрела на меня. Потом сказала:
— Вы к Валентине Ивановне?
— Да. Это моя бабушка.
— Прекрасная женщина была. Я её знала — соседка. Она про вас часто рассказывала.
— Правда?
— Да. Говорила — у меня внучка Маша, красавица, умница. Внук Костя — художник будет, талант у него. Очень вас любила.
Я заплакала. Прямо там, на кладбище, перед незнакомой женщиной.
— Она вас ждала, — продолжила соседка. — Каждые выходные. Смотрела в окно и ждала. Потом расстраивалась, когда не приходили.
— Я не знала...
— Теперь знаете.
Она ушла. А я стояла и плакала.
Бабушка ждала. Каждые выходные. Смотрела в окно.
А мы не приезжали. Потому что мама сказала — не надо.
Я не знаю, как жить дальше.
С одной стороны — мама. Которая меня родила, вырастила, была рядом двадцать лет.
С другой стороны — то, что она сделала. Воровство. Ложь. Разрушение отношений с бабушкой.
Можно ли это простить?
Люди говорят — надо. Это же мать. Кровь. Один раз родила — навсегда мать.
Другие говорят — нельзя. Некоторые вещи не прощаются. Воровство у собственных детей — из этой категории.
А я — посередине. Не могу ни простить, ни забыть.
Костя подал в суд. Не посоветовался, просто подал. Требует вернуть деньги — хотя бы часть.
Я не знаю, поддержу ли его. Суд — это публичность. Это грязь. Это доказательства, свидетели, бумаги.
Но может, это единственный способ — добиться справедливости? Хотя бы формальной?
Мама, узнав про суд, прислала сообщение:
Вы с братом мне больше не дети. Я вас вычеркиваю из своей жизни.
Вычеркивает. Нас. Из своей жизни.
Не наоборот. Не мы её — за воровство и ложь.
Она нас — за то, что посмели спросить.
Вот такая у меня мать.
Иногда я достаю бабушкины тетрадки и перечитываю. Не записи о деньгах — там есть и другие. Мысли, наблюдения, что-то вроде дневника.
Вот запись за пять лет до смерти:
Маша выросла красивая. Видела её фотографию в интернете. Жаль, что редко приезжает. Наверное, я плохая бабушка. Не умею быть интересной.
Нет, бабушка. Ты не была плохой. Ты была лучшей.
Это я была плохой внучкой. Потому что верила маме.
Вот ещё запись, за год до смерти:
Отдала Светлане десять тысяч. На Машину машину. Маша сказала — копит на машину. Надеюсь, это правда. Хочу, чтобы у неё всё было хорошо.
У меня нет машины. Я не коплю на машину. Мама придумала это, чтобы получить деньги.
И бабушка поверила. Отдала последнее. Ради внучки, которая даже не знала.
Так вот. История рассказана. Все факты на столе.
Бабушка двадцать лет отдавала половину пенсии невестке. На внуков.
Внуки ничего не получали.
Мать тратила деньги на себя.
А нам говорила, что бабушка нас не любит.
Теперь бабушки нет. Деньги — потрачены. Отношения — разрушены.
И мы с братом стоим перед выбором: простить или судиться.
Забыть или мстить.
Понять или ненавидеть.
Но вот что я думаю.
Может, я несправедлива к маме?
Она осталась одна с двумя детьми в тридцать лет. Муж погиб, денег нет, помощи нет.
Да, она брала деньги. Да, тратила не по назначению. Но она же нас вырастила? Мы не голодали, не мёрзли, ходили в школу.
Может, это и есть любовь — пусть кривая, пусть неправильная, но любовь?
Или это просто воровство, которое я пытаюсь оправдать?
Бабушка отдавала деньги на конкретные цели: сапоги, школа, поездки. Мы этого не получили. Это факт.
Но мы получили крышу над головой. Еду. Какое-никакое детство.
Это тоже факт.
Какой из них важнее?
Я задаю этот вопрос вам.
Была ли моя мать воровкой? Или просто уставшей женщиной, которая не справлялась?
Имею ли я право судить её — за то, что она делала, когда мне было десять? Двенадцать? Пятнадцать?
Должна ли я простить — потому что она мать?
Или имею право не прощать — потому что она врала двадцать лет?
И главное — как бы поступили вы?
Если бы узнали, что ваша мать двадцать лет обкрадывала вашу бабушку? Что деньги, предназначенные вам, уходили в никуда? Что вас отрезали от родного человека ложью?
Простили бы?
Ответьте честно. Хотя бы себе.
А я пока поеду на кладбище. Посижу с бабушкой. Расскажу ей, как прошла неделя.
Она больше не ответит. Но мне кажется — она слышит.
И, может быть, уже простила меня за то, что я не приезжала.
Я — себя — пока простить не могу.