Нотариус вернул мне папку с документами через стол, и я увидела, как свекровь Галина Петровна перехватила взгляд своего сына. Мой муж Артём сидел между нами, втянув голову в плечи, будто хотел провалиться сквозь пол.
— Значит, так, — свекровь положила ладони на стол, пальцы с тёмно-бордовым маникюром растопырены, как у человека, готовящегося к прыжку. — Завещание написано неправильно. Моя мама не могла этого хотеть.
Мама Галины Петровны, Вера Михайловна, умерла три недели назад. Ей было восемьдесят шесть. Последние два года она жила у нас — я мыла её, кормила, меняла постельное бельё, когда она уже не вставала. Галина Петровна приезжала по воскресеньям с пирогами и жаловалась, что у неё спина, что ей тяжело, что врачи ничего не понимают.
Завещание обнаружилось в старой жестяной коробке из-под печенья, на дне, под пожелтевшими фотографиями. Датировано двухтысячным годом, заверено нотариусом. Вера Михайловна оставила свою однокомнатную квартиру на Первомайской мне. Не сыну, не внуку Диме, не дочери. Мне, невестке, которую она видела впервые двадцать лет назад на нашей свадьбе.
— Бабушка была в здравом уме, — тихо сказала я. — Нотариус подтвердил.
— Бабушка не понимала! — голос Галины Петровны взлетел, нотариус поморщился. — Ей было шестьдесят шесть, она не думала, что будет жить у тебя. Она бы переписала, если бы знала, что у неё есть внук!
Дима родился в две тысячи пятом. Вере Михайловне было семьдесят один. Она приезжала к нам, держала его на руках, вязала ему носки. Завещание не меняла. Двадцать лет не меняла.
— Галина Петровна, — нотариус говорил усталым голосом человека, объясняющего одно и то же в сотый раз, — завещание составлено по всем правилам. Ваша мама могла его отменить в любой момент. Не отменила.
— Потому что не знала! — свекровь стукнула ладонью по столу. — Потому что её никто не предупредил! А теперь получается, что внук остался ни с чем, а чужая женщина получает квартиру!
Чужая женщина. Я смотрела на Артёма. Он изучал свои ботинки.
— Мам, ну давай дома обсудим, — пробормотал он.
— Что обсуждать? — Галина Петровна повернулась к нему. — Твоя мама оставила всё ей, а твой сын что? Квартира стоит как минимум шесть миллионов. Шесть миллионов! Дима мог бы учиться, путешествовать, купить себе жильё потом!
Я подумала о том, как Дима, которому сейчас девятнадцать, последний раз навещал прабабушку три года назад. Постоял в дверях, сказал «привет» и ушёл к себе в наушниках. Вера Михайловна тогда долго смотрела в окно и вдруг спросила: «А он меня помнит?»
— Может, поделишь? — Артём наконец поднял глаза. — Ну, по-честному. Дима же действительно внук.
Я почувствовала, как что-то внутри сжимается в тугой узел.
— По-честному, — повторила я. — Два года я вставала к ней ночью. Меняла памперсы. Протирала пролежни. Кормила с ложечки, когда она уже не могла держать вилку. А ты, — я посмотрела на мужа, — ты даже зайти к ней боялся. Говорил, что тяжело смотреть.
— Ну так это же моя бабушка была, — пробормотал он. — Мне тяжелее.
— Тебе тяжелее, — я встала. — Хорошо. Пусть будет так.
Дома я достала ту жестяную коробку. Под фотографиями лежало письмо, написанное дрожащим почерком. Я читала его раньше, но тогда не придала значения.
«Лена, милая. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я знаю, что Галя будет против. Она всегда хотела, чтобы всё было по справедливости, но справедливость бывает разная. Я оставляю тебе квартиру не потому, что не люблю Галю или Диму. А потому что знаю: ты единственная, кто не бросит меня, когда станет совсем плохо. Ты уже не бросила. Прости, что прошу тебя о последнем: не отдавай квартиру просто так. Пусть она будет твоей опорой, когда станет трудно. А трудно будет — я вижу, как на тебя смотрит мой внук. Он хороший, но слабый. Таким нужна сильная жена. Но сильным жёнам нужна крепкая земля под ногами. В.М.»
Я сидела на кухне, держала это письмо и слушала, как в соседней комнате Артём разговаривает с матерью по телефону. Он говорил тихо, но я слышала обрывки: «...попробую уговорить... да, понимаю... конечно, Димка должен...»
На следующий день Галина Петровна пришла с папкой документов. Она наняла юриста.
— Мы оспорим завещание, — сказала она, снимая пальто в прихожей. — Юрист говорит, есть основания. Мама была в преклонном возрасте, могла не понимать последствий.
— Ваша мама, — я говорила медленно, выговаривая каждое слово, — три года назад решала судоку из газеты быстрее меня. Два года назад пересказывала содержание сериалов и помнила имена всех героев. Год назад она ещё спрашивала меня, оплатила ли я коммуналку, потому что беспокоилась, что я забуду.
— Это ничего не доказывает, — отрезала свекровь. — Старики бывают хитрыми. Могла тебе внушить, что ты достойна больше родной дочери.
Артём стоял у окна и молчал.
— Скажи ей, — попросила я его. — Скажи, что твоя бабушка была в здравом уме.
Он повернулся. Посмотрел на мать, потом на меня.
— Лен, ну может, правда поделить? Дима же учится, ему помощь нужна. А тебе эта квартира зачем? У нас своя есть.
Я поняла тогда, что Вера Михайловна видела больше, чем я думала.
Через неделю я подала на развод. Галина Петровна ещё три месяца пыталась оспорить завещание, но суд встал на мою сторону. Квартиру я не продала. Сделала там ремонт — выбросила старую мебель, покрасила стены в светло-серый, поставила новый диван. Иногда прихожу туда, сижу у окна и смотрю на тополя во дворе.
Артём звонил несколько раз. Говорил, что мать перегнула, что он не хотел развода, что можно всё вернуть. Я слушала его голос — растерянный, просящий — и думала о том, как он тогда стоял у окна и молчал.
— Нет, — сказала я в трубку. — Нельзя.
На подоконнике в той квартире стоит старая фотография: Вера Михайловна лет тридцати, молодая, с тёмными волосами до плеч, смотрит в камеру и улыбается. Я нашла эту карточку в той же жестяной коробке. На обороте выцветшими чернилами написано: «Жизнь длинная. Надо выбирать тех, кто останется».
Я выбрала остаться.