— Насть, ты вообще соображаешь, что творишь?! Ты мою мать чуть ли не побирушкой выставила! Она там рыдает навзрыд, а ты тут кашу размешиваешь!
Антон ворвался в прихожую как ураган, даже шнурки развязать не соизволил — так приложил ногой о коврик, что песок с подошв полетел во все стороны, словно из перевернутых песочных часов. Куртка нараспашку, шапка на затылке, глаза сверкают злостью. Я стою у плиты: на одной горелке кастрюлька побулькивает, на другой чайник заливается, а Сережа на табуретке ногами болтает и делает вид, что он в своем мире и ничего не слышит.
— Обувь сними для начала, — ровным голосом ответила я. — У нас тут не перрон.
— Какая обувь, ты о чем?! Ты хоть понимаешь масштаб катастрофы? Мама почти год этой поездки ждала!
— А я почти год ждала, когда наш холодильник перестанет коньки отбрасывать через день, — парировала я, выключая чайник. — И вот сюрприз — он таки отбросил. Окончательно и бесповоротно. Так что да, пришлось купить новый.
Антон шагнул вперед, будто хотел меня взглядом испепелить.
— Можно же было что-то попроще взять!
— Можно было и мужа попроще выбрать, — усмехнулась я и краем глаза заметила, как Сережа тихонько фыркнул в кулак. — Но ты уж прости, такого, как ты, по чеку обратно не сдашь.
— Насть…
— Антон, даже не начинай. Я потратила свою премию. СВОЮ. Не на «ногти и капучино», как твоя мама любит повторять. А на технику, без которой продукты портятся. Те самые продукты, которые ты, кстати, ешь.
— Мама… — он запнулся, а потом выпалил: — Мама на билет этот рассчитывала! Я ей обещал!
Я обернулась и посмотрела на него тем особенным взглядом, каким смотрят на человека, который только что заявил, что вышел за хлебом, а вернулся с надувной лодкой.
— Ты ей обещал. А мне когда ты обещал? Что садик оплатишь? Что за коммуналку рассчитаешься? Что хоть перестанешь говорить «я в активном поиске» с таким видом, будто ты не работу ищешь, а Северный полюс открываешь?
— Не надо тут…
— Надо. Еще как надо.
Сережа притих, сделал серьезную мину и принялся сосредоточенно ковырять ложкой столешницу. Он уже знал: сейчас начнется взрослая часть вечера, самая неприятная.
Антон выдохнул, попытался переключиться на «конструктивный диалог» — тот самый тон, который у него включается, когда он понимает, что проигрывает позиции.
— Насть, ну это же мама. Не посторонний человек. Она к сестре хотела съездить. Ей одной тяжело…
— Ей не тяжело одной, ей тяжело без театра, — я отодвинула кастрюльку в сторону. — И без контроля ей тоже тяжело. И тебе, кстати, тоже. Вы два артиста из одного театра.
— Ты перегибаешь палку!
— Я? — я усмехнулась. — Антон, у нас неделю продукты на балконе стояли. На улице то мороз, то оттепель. Молоко — как рулетка. Йогурт — как игра в наперстки. И ты мне сейчас будешь про билет рассказывать?
Он сжал губы в тонкую линию.
— Мама уже всем растрезвонила, что едет. Она ждала. Она чемоданы собрала. Она…
— Она позвонила тебе, поплакала в трубку — и ты сразу сюда примчался орать. Я правильно понимаю?
— Она расстроена!
— А я, выходит, должна в ладоши хлопать: «Ура, Марья Степановна расстроилась, срочно ищем деньги из ниоткуда»?
Антон дернулся, как от пощечины.
— Насть, ты издеваешься?!
— Нет, я выживаю, — ответила я спокойно. — И знаешь, что обиднее всего? Ты полгода «себя ищешь», а находишь только причины, почему я во всем виновата.
Он открыл рот, потом закрыл. Как золотая рыбка в аквариуме, которую забыли покормить.
— Я ищу работу, между прочим!
— Да неужели? — я прищурилась. — Тогда покажи мне хоть одно доказательство. Любое. Скриншот переписки, приглашение на собеседование, отклик. Что угодно, кроме твоего бесконечного «я мониторю вакансии».
— Ты мне не веришь?
— Я тебе верю ровно настолько, насколько у нас в холодильнике было холодно последние две недели.
Сережа поднял голову и спросил:
— Пап, а бабушка чего плачет?
Антона как током ударило.
— Потому что… потому что… — он запнулся, не зная, что сказать.
Я вздохнула, присела рядом с сыном:
— Бабушка плачет, потому что ей обидно, Сереж. Но обида — это не повод ссориться. Понял?
— Понял, — кивнул Сережа серьезно. — А папа ссорится.
— Папа сейчас перестанет, — поспешно вставил Антон, косясь на меня. — Насть, давай нормально поговорим. Давай решим как-то.
— Решим, — кивнула я. — Элементарно: ты больше никому ничего не обещаешь за мой счет.
— Это не за твой счет, это… это семейное!
Я усмехнулась:
— Семейное — это когда двое вкладываются. Сейчас вкладываюсь я одна. А ты вкладываешь только руки в карманы и обиду.
Он развернулся и ушел в комнату с таким видом, будто за ним захлопнулись ворота неприступной крепости. Дверью не хлопнул — но это «не хлопнул» прозвучало громче любого хлопка.
Я покормила Сережу, вытерла ему рот, собрала крошки со стола. В голове стучало, как набат: «Сейчас побежит жаловаться. Снова побежит. Как мальчик, у которого во дворе мяч отобрали».
Телефон зазвонил ровно через час. Кто бы сомневался.
— Настасья, — голос Марьи Степановны звучал приторно, но с явными песчинками, — я хочу понять. Ты что себе позволяешь?
— Добрый вечер, Марья Степановна, — ответила я максимально вежливо. — У нас все хорошо. Вы по какому вопросу?
— По какому… — фыркнула она. — Ты мою поездку сорвала. Антон мне обещал, что вы билет купите. Я уже всем объявила. Я уже…
— Стоп, — перебила я. — Антон вам обещал. Меня он не спросил. Это первое.
— А второе?
— Второе — у нас холодильник сломался, и я купила новый. Это называется «приоритеты».
— Приоритеты… — она растянула слово, будто оно было лимоном без сахара. — Ты всегда так. Сначала твои железяки, потом люди.
— Марья Степановна, холодильник — это не «железяка». Это еда. Ребенок. Дом.
— А я, значит, не человек?
— Вы человек. Но вы взрослый человек. И вы прекрасно умеете искать выходы из положений. В отличие от вашего сына, который умеет только обещать.
В трубке повисла тишина. Потом голос стал тоньше, острее:
— Смотри, не перегни. Антон — мой сын. И я вижу, как ты на него давишь.
— Я не давлю. Я его кормлю, — ответила я и сама удивилась собственному спокойствию.
— Вот! Вот! Ты говоришь это так, будто он тебе чем-то обязан!
— Он обязан хотя бы не выставлять меня виноватой, когда сам косячит.
— Он мне сказал, что ты премию… премию потратила «на себя»!
Я едва сдержала смех:
— «На себя»? На холодильник, который стоит на нашей кухне и хранит наши продукты? Очень «на себя».
— Настасья, — она глубоко вдохнула, — в нормальной семье женщина одна не решает.
— В нормальной семье мужчина работает или хотя бы реально ищет работу, — парировала я. — А не делает вид, что он «в процессе», и не бегает к маме за утешением.
— Ты хамка, — выдохнула она.
— Возможно. Но холодильник теперь не течет.
— Я приеду завтра, — объявила она неожиданно. — Нам нужно поговорить. Лично.
— Марья Степановна, завтра будний день, я работаю.
— Значит, вечером. Я приду. И Антон будет дома.
— Приходить можете, — ответила я. — Но предупреждаю сразу: если начнутся крики, я разговор прекращу.
— Ты мне условия ставишь?!
— Я ставлю условия на своей кухне, — сказала я и положила трубку.
Антон появился из комнаты будто по сигналу.
— Ты с ней в таком тоне говорила?
— А в каком надо? На коленях? — я подняла бровь. — Антон, она завтрашний визит объявила как инспекцию. Ты ей это тоже пообещал?
Он отвел глаза.
— Она сама…
— Конечно. Она «сама». А ты «просто рядом стоял». Удобная позиция.
Антон опустился на край табуретки.
— Насть, мне правда неприятно. Она же моя мать.
— А я твоя жена. И у нас ребенок. И когда ты выбираешь сторону «мама расстроена», ты автоматически говоришь мне: «твоя усталость ничего не значит».
— Я так не говорил!
— Ты так поступал, — отрезала я.
Он молчал. И в этом молчании было больше признания, чем в любых оправданиях.
На следующий день Марья Степановна действительно явилась. Вечером. Как ревизор с проверкой. Звонок в дверь — короткий, уверенный, будто она не в гости, а «по праву».
Я открыла. Она стояла в пальто, с сумкой и с выражением лица, которое ясно говорило: «Сейчас я наведу порядок». Ее взгляд мгновенно обшарил прихожую: обувь, куртки, детская машинка, которую Сережа бросил посреди прохода как мину-ловушку.
— У вас все по-старому, — сказала она вместо «здравствуйте».
— И вам добрый вечер, — ответила я. — Проходите, раз уж пришли.
Антон вышел из комнаты, виновато улыбнулся:
— Мам…
— Не «мам», — оборвала она. — Я не за нежностями пришла.
Мы расположились на кухне. Я разлила чай. Она демонстративно чашку не тронула.
— Итак, Настасья, — начала она, — объясни мне. Почему ты решила, что деньги только твои?
— Потому что их на карту кладут мне, — сказала я. — И потому что все расходы закрываю я.
— А Антон? Он что, пустое место?
— Он сейчас — «в поиске себя», — ответила я. — И этот «поиск себя» почему-то не оплачивает ни садик, ни продукты.
Марья Степановна повернулась к сыну:
— Антон, ты слышишь? Она тебя унижает.
Антон пошевелился, будто мечтал провалиться сквозь пол.
— Мам, Насть просто…
— Просто что? — я посмотрела на него. — Просто факты говорит?
Свекровь хлопнула ладонью по столу так, что чашка подпрыгнула.
— Ты слишком много на себя берешь! В семье так не разговаривают!
— В семье так не живут, — ответила я. — Когда один пашет, а второй обещает маме путешествия.
Марья Степановна прищурилась:
— Ага, значит, я виновата. Я, конечно. Я «манипуляторша», «контролерша»…
— Я этого не говорила, — сказала я, хотя именно это и думала. — Я говорю: вы не должны решать за нас, куда нам тратить деньги.
— Я не решаю! Я прошу!
— Вы не просите. Вы давите. Разница существенная.
Она снова повернулась к Антону:
— Антон, скажи ей. Скажи, что ты мужчина. Что ты глава семьи. Что ты…
Я не выдержала:
— О, понеслось. «Глава семьи». Антон, ты хоть раз за последние полгода был «главой» в платежах? В чем-то, кроме умения громко хлопать дверью?
— Настя! — Антон дернулся. — Прекрати…
— Нет уж. Потому что иначе это будет длиться вечно.
Марья Степановна подалась вперед:
— Ты его под себя подмяла! Он из-за тебя перестал быть мужчиной!
— А кем он был — «мужчиной»? — спросила я. — Тем, кто работал и решения принимал? Так я только за. Но он сейчас никаких решений не принимает. Он перекладывает их на меня и на вас.
Свекровь вдруг улыбнулась — той особенной улыбкой, которая бывает перед «козырным тузом».
— А знаешь что еще, Настасья? Антон мне сказал, что у него уже есть работа. Что он вот-вот выходит.
У меня внутри все похолодело — будто холодильник все-таки не выключили.
— Что? — я повернулась к Антону. — Антон?
Антон побелел.
— Ну… я… — замялся он. — Я… мам, ну…
— То есть ты сказал ей, что у тебя есть работа? — медленно, с расстановкой спросила я. — А мне не сказал?
— Я хотел сначала точно убедиться…
— «Сначала точно убедиться» — это когда у тебя на руках договор или хотя бы дата выхода, — отчеканила я. — А не когда ты «просто хотел».
Марья Степановна сияла победой:
— Вот! Видишь? Он боится тебе сказать! Потому что ты его задавила окончательно!
Я резко встала.
— Нет. Он не боится. Он врет. И мне, и вам.
Антон тоже поднялся:
— Настя, не так…
— А как «так», Антон? — повысила я голос. — Ты полгода твердишь «в процессе». А маме рассказываешь сказки про работу. Зачем?
Он сглотнул.
— Я… я не хотел, чтобы она переживала.
— А я, значит, могу переживать сколько влезет? — усмехнулась я. — Удобно устроился. Мама пусть живет в иллюзиях, а жена пусть живет в реальности и платит.
Марья Степановна встала, хлопнула сумкой по стулу:
— Антон, ты видишь? Она истерит! Вот почему ты мне и говорил, что дома житья нет!
Я посмотрела на Антона:
— Ты говорил маме, что дома житья нет?
Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.
— Понятно, — сказала я. — Тогда слушайте меня оба. Я не намерена быть «злодейкой» в вашем семейном спектакле. Хотите играть — играйте без меня.
— Ты угрожаешь? — свекровь аж задохнулась от возмущения.
— Нет, предупреждаю, — ответила я. — Еще раз: никаких обещаний за мой счет. И никаких разговоров обо мне за моей спиной. Хотите обсуждать — обсуждайте в моем присутствии.
Антон нервно потер лицо ладонями.
— Насть, ну… давай без…
— Без чего? — я наклонилась к нему. — Без правды? Без ответственности? Без твоего вечного «само как-то вышло»?
Сережа вылетел из комнаты как маленький пожарный на вызов.
— Мам, чего ты кричишь? — он переводил взгляд с меня на бабушку, с бабушки на папу. — Папа опять виноват?
— Сережа, иди в комнату, — тихо сказала я. — Мы взрослые разговоры ведем.
— Я тоже взрослый, — важно заявил он. — Я уже сам штаны надеваю.
Я не сдержалась и фыркнула — забавно, потому что в этом «я уже сам» было куда больше взрослости, чем у кое-кого на этой кухне.
Антон опустил голову.
— Мам, — сказал он наконец тихо. — Настя права.
Марья Степановна замерла.
— Что?
— Она права, — повторил он громче. — Я… я обещал тебе билет. Не спросив ее. Я думал… как-нибудь образуется. А «как-нибудь» не образовалось.
Свекровь побледнела:
— То есть ты… ты ее выбрал?
— Я выбрал свою семью, — ответил Антон. И добавил, глядя на меня: — Я правда соврал. И тебе тоже.
— Вот это новость, — сказала я устало. — И что еще ты соврал?
Антон вздохнул тяжело:
— Я… я не только про работу. Я… — он запнулся. — Я занял немного денег.
— У кого?
Он быстро глянул на мать:
— У мамы.
Марья Степановна аж подскочила:
— Я дала, потому что он сказал, что вы вместе решили!
Я медленно опустилась обратно на стул. В голове щелкнуло: вот оно — «вранье» в чистом виде, без прикрас.
— Сколько? — спросила я.
— Двадцать пять, — выдавил Антон. — Я хотел перекрыть… ну… пока не найду работу.
— И на что ушли? — спросила я таким ледяным спокойствием, что сама себя испугалась.
Антон сглотнул:
— Там… по мелочи. Интернет, кое-что… и еще…
— Что «еще»? — подняла я бровь.
Он сказал еле слышно:
— Я купил себе телефон.
Я даже не сразу осознала услышанное. Потом до меня дошло, и я рассмеялась. Не потому что весело. А потому что иначе оставалось только материться.
— Ты купил себе телефон, — повторила я. — На деньги, которые занял у мамы, соврав, что это «мы вместе решили», пока я оплачиваю садик и продукты.
— Он по акции был, — пискнул Антон, и это прозвучало настолько жалко, что даже Марья Степановна на мгновение остолбенела.
— По акции, — кивнула я. — Конечно. А мозги у тебя тоже по акции? Или их вообще в комплекте не было?
Марья Степановна схватилась за сердце — чисто для театральности, без намека на реальное недомогание, просто жест:
— Антон! Да что ж ты творишь?!
— Вот, — сказала я и ткнула пальцем в воздух. — Вот она, реальность. Не «Настя жадная», не «Настя пилит». А «Антон играет во взрослого и проигрывает всухую».
Антон стоял как провинившийся школьник у доски.
— Насть, я… я исправлю.
— Каким образом? — спросила я.
Он растерянно оглянулся.
— Я… работу найду.
— Ты «найдешь» или завтра встанешь и пойдешь? — прищурилась я. — Потому что если опять будет «в процессе», я тебе честно скажу: я одна это не потяну. И не собираюсь.
Марья Степановна неожиданно опустилась на стул и тихо произнесла:
— А мне он говорил, что ты все под контролем держишь… что ты деньги прячешь.
Я посмотрела на нее:
— Марья Степановна, вы серьезно думаете, что я «прячу деньги», когда у нас на кухне линолеум пузырями и кран капает?
Она отвела глаза:
— Я… я не знаю.
— Так узнайте, — жестко сказала я. — Не со слов Антона. А по фактам. Вот факты: я работаю. Я плачу. Я покупаю холодильник. А ваш сын покупает себе телефон «по акции».
Антон поднял голову, тихо сказал:
— Я верну.
— Кому? — спросила я.
— Маме. И тебе… ну… — он запнулся. — Я верну в семью.
Я усмехнулась:
— Верни сначала себя. В реальность.
Последующие дни были странными. Антон словно впервые увидел дом не как «место, где его ждут с распростертыми объятиями», а как место, где каждый день что-то нужно делать.
На третий день он сам предложил:
— Насть, я посижу с Сережей. Ты выйди на подработку.
Я даже растерялась:
— Ты уверен?
— Уверен, — кивнул он. — Мне… надо понять.
— Ну давай, — сказала я. — Только если что — звони. И не строй из себя героя. Геройство у нас уже было, с обещаниями.
Он криво улыбнулся.
Вечером я вернулась. В подъезде пахло жареным луком от соседки и мокрыми собаками. Лифт традиционно не работал. Я поднялась на пятый, открыла дверь — и из кухни донесся голос Антона:
— Сереж, ты мне честно скажи: кто придумал, что дети обязаны есть три раза в день? Это же чистой воды диверсия.
— Я не диверсия, — ответил Сережа с набитым ртом. — Я расту.
— А я, выходит, усыхаю, — вздохнул Антон. — Потому что сил никаких нет. Мать твоя как это выдерживает?
Я зашла. Картина маслом: стол в крошках, Антон в футболке с пятном каши, на плите что-то подгорает, Сережа довольный как слон.
— Привет, — сказала я.
Антон обернулся:
— Насть… — и выдохнул так, будто я принесла ему спасательный круг. — Это… это ад, но без спецэффектов.
— Ага, — кивнула я. — Добро пожаловать в реальность.
Он подошел ближе, тихо сказал:
— Я понял, как ты устаешь.
— Понял за три дня? — усмехнулась я. — Молодец. Обычно до людей доходит лет через десять и три скандала.
— Насть, я серьезно, — он посмотрел мне в глаза. — Я был… ну… как бы рядом, но не внутри. А теперь внутри. И мне стыдно.
Я сняла куртку, повесила на крючок.
— Стыд — штука полезная, — сказала я. — Если он не превращается в бесконечное «пожалейте меня».
— Не превращается. Я завтра иду. Реально, — он потер переносицу. — Есть вакансия на складе. Ничего «идеального». Но деньги будут.
— Отлично, — сказала я. — И телефон свой «по акции» сдашь.
Он кивнул сразу, без споров:
— Да.
— И маме правду скажешь, — добавила я.
— Уже сказал, — выдохнул он. — Она… она была в шоке. Представляешь, она тоже думала, что ты «деньги зажимаешь».
Я усмехнулась:
— Представляю. Ей так удобнее.
Антон помолчал и вдруг спросил:
— Слушай… а можно вопрос? Как ты все это время не взорвалась?
— Я взрывалась, — ответила я. — Только тихо. Внутри. Это хуже, кстати.
Он кивнул, потом осторожно:
— Я хочу исправить. Но… ты мне веришь?
Я посмотрела на него:
— Я верю не словам. Я верю поступкам. Докажешь — поверю.
Он кивнул, словно подписал важный договор.
Через неделю Антон вышел на работу. Не «работа мечты», не «призвание». Обычная работа: ранний подъем, маршрутка, смена, усталые ноги и зарплата, от которой миллионером не станешь, но дышать можно.
Марья Степановна позвонила в субботу. Голос у нее был другой — без привычного напора. Будто она впервые разговаривала не «с невесткой», а с живым человеком.
— Настя, — сказала она, — можно я… скажу?
— Можно, — ответила я, и мне стало смешно: будто я выдаю разрешение на человеческий разговор.
— Я… перегнула. — Она сделала длинную паузу. — Я слушала Антона и думала, что ты там… командуешь. А оказалось… он сам себе командир, только без карты.
Я усмехнулась:
— Хорошее определение.
— И про деньги… — она вздохнула. — Я правда думала, что ты прячешь. А потом Антон рассказал про телефон. Я ему высказала все, что думаю. Он даже трубку от уха отодвигал.
— Представляю, — сказала я. — Это у вас семейное: громко выражать эмоции.
— Не язви, — неожиданно мягко сказала она. — Я… я понимаю, что тебе тяжело. И мне стыдно, что я… ну… вмешивалась.
Я молчала несколько секунд. Не из вредности. Из осторожности.
— Спасибо, что сказали, — ответила я. — Мне важно это услышать.
— И еще… — она замялась. — Про поездку. Я правда хотела. Но я уже… не хочу, чтобы из-за этого были скандалы.
— И не будет, — сказала я. — Если все по-человечески.
— По-человечески… — повторила она, будто пробовала слово на вкус. — Настя, ты не жадная. Я была… ну… злая. На ситуацию. Но сорвалась на тебя.
— Бывает, — сказала я. — Только давайте без театра.
Она тихо хмыкнула:
— Договорились. А Антон… он правда старается?
— Старается, — ответила я честно. — Но я теперь за ним наблюдаю. Не как за ребенком, а как за взрослым, который учится.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я… я подожду. Если получится в следующем месяце — поеду. Если нет — значит нет. Мир не рухнет.
— Мир не рухнет, — подтвердила я. — У нас вон лифт три недели не работает — и ничего, живем.
Она засмеялась. Первый раз за долгое время — нормально, без злости.
В конце месяца мы действительно купили ей билет. Спокойно. Без «ты обязана», без «я мать», без «все рыдают».
Вечером Антон пришел домой, положил на стол чек и сказал:
— Вот. Я сам. И маме сразу сказал: «Это мы вместе решили». Не «я пообещал», а «мы решили».
Я посмотрела на него:
— Молодец.
— Ты сказала это так, будто я таблицу умножения выучил в первом классе, — усмехнулся он.
— Антон, ты и правда сейчас как первоклассник, — ответила я с легкой улыбкой. — Только школа у тебя поздновато началась. Зато программа жизненная.
Он подошел, обнял меня.
— Насть, — тихо сказал он, — я больше так не буду. Я правда понял.
— Посмотрим, — сказала я. — Я теперь не верю в «понял». Я верю в «сделал».
Сережа вылез из комнаты, протер глаза:
— А бабушка теперь не плачет?
— Бабушка теперь разговаривает, — сказал Антон.
— Это лучше, — серьезно заключил Сережа. — Когда плачут, у меня мультики громче не слышно.
Мы рассмеялись втроем. Даже я. И в этом смехе было что-то новое: не облегчение «вроде пронесло», а ощущение, что мы наконец перестаем жить в чужих истериках.
Позже, когда Сережа уснул, мы сидели на кухне. Новый холодильник тихо гудел, как довольный кот. За окном мигали огни двора, кто-то на лавочке спорил о парковке, из соседней квартиры доносился телевизор.
Антон налил мне чай и сказал:
— Слушай… я понял еще одну вещь. Мама давит. И я раньше… я прятался за тебя. Типа «Настя решает». Чтобы самому не быть плохим.
— Ну да, — кивнула я. — Удобно: ты хороший, я злая.
— Я так больше не хочу, — сказал он. — Я хочу быть взрослым. Не «сыном Марьи Степановны», а мужем. Отцом.
Я посмотрела на него, и мне вдруг захотелось не уколоть, не пошутить, не поставить барьер, а просто сказать правду:
— Это будет трудно. Ты привык, что тебя спасают. Мама — слезами, я — зарплатой. А теперь спасать придется самому.
Он кивнул:
— Я знаю. Но я готов.
Я усмехнулась:
— Скажешь это еще раз, когда будешь ванну мыть в воскресенье.
— Я уже мыл, — фыркнул он. — Это не ванна, это… это проверка брака на прочность.
— Поздравляю, ты прошел, — сказала я.
Он улыбнулся, потом вдруг серьезно:
— Насть… прости, что я тебя подставлял. И что врал.
— Прощаю, — сказала я. — Но запомни: второй сезон этого сериала я смотреть не буду.
— Договорились, — сказал он.
И впервые за долгое время мне показалось, что мы не «держимся», не «терпим» и не «выживаем», а просто живем. С бытовыми проблемами, с усталостью, с сарказмом, но без постоянного чувства, что тебя назначили виноватой по умолчанию.
А это, как оказалось, уже очень много.