Утро того дня начиналось обычно. Я возилась на кухне, пытаясь одной рукой размешать кашу для маленького Егора, а другой удержать его, чтобы не стянул со стола нож. Денис вышел из спальни хмурый, даже не поздоровался, плюхнулся на табурет и уткнулся в телефон.
Кофе я поставила перед ним молча. За два года брака привыкла: пока не выпьет первую чашку, с ним лучше не разговаривать. Егорка потянулся к отцу, залепетал что-то радостное, но Денис даже не поднял головы.
– Дай ему игрушку какую-нибудь, – буркнул он, отодвигаясь. – Мешается под ногами.
Я вздохнула, усадила сына в стульчик и сунула ему погремушку. Наступила тишина, нарушаемая только стуком ложки о тарелку Дениса и бормотанием Егора.
– Лен, – вдруг сказал Денис, не поднимая глаз. – Денег дай.
Я замерла.
– Каких денег? Ты же знаешь, у меня только те, что ты на продукты оставляешь. Я вчера купила молоко и памперсы, осталось тысяча рублей до зарплаты.
Денис отшвырнул ложку, та со звоном ударилась об пол. Егорка вздрогнул и насторожился.
– Опять двадцать пять! – заорал он. – Я пашу как лошадь, а ты тут сидишь на шее и ещё меня учишь! Ты хоть понимаешь, сколько я на вас трачу? Квартира, коммуналка, жратва эта вечная, тряпки твои дешёвые, но всё равно денег нет!
– Денис, тише, ребёнка напугаешь, – попросила я, забирая у Егора ложку, которую он уже тянул в рот.
– Ребёнка! – передразнил он. – Сидит тут, орёт целыми днями, отдохнуть не даёт. А ты только и знаешь, что с ним нянчиться. Работать иди, может, легче станет!
– Кому я его оставлю? В сад не берут до двух лет, няня стоит дороже, чем я заработаю, – я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул.
Денис вскочил, опрокинув стул.
– Вечно у тебя отмазки! Моя мать вон троих подняла и работала, а ты – королевна! Думаешь, я не знаю, что ты отцу своему названиваешь, жалуешься? Думаешь, он приедет, спасёт? Этот деревенщина с пучком редиски?
– Не смей так про папу говорить! – вырвалось у меня. – Он всю жизнь работал, он нам помогает, чем может, передачки шлёт…
– Передачки! – Денис расхохотался, но смех был злой, каркающий. – Картошку гнилую, да? Смородину кислую? Спасибо, выручил! Да твой отец нищий, он копейки с пенсии считает! И ты такая же! Нищая, бесполезная, только мой воздух портишь!
Егорка заплакал в голос, испугавшись крика. Я бросилась к нему, прижала к себе, закачала.
– Тише, маленький, тихо, папа просто устал…
– Не приучай его к рукам! – рявкнул Денис, подходя ближе. – Ишь ты, барин выискался! Иди в кроватку, ор! А ты, – он ткнул в меня пальцем, – собирай шмотки.
Я не поверила своим ушам.
– Что?
– Что слышала. Собирай манатки и вали. Надоело. Два года терпел твою убогость, думал, очухаешься, начнёшь деньги в дом приносить, хоть копейки. А ты? Ты даже борщ нормальный сварить не можешь!
– Денис, опомнись, на улице зима, куда я с ребёнком пойду? – взмолилась я, прижимая к себе плачущего сына.
– А мне плевать! – заорал он, краснея лицом. – Вали в свою деревню, к бате! Навоз таскать! Там твоё место, с такими же нищебродами!
Он схватил мою сумку, стоящую в прихожей, и начал швырять туда всё подряд: мою косметичку, пару футболок с полки, детские ползунки. Я попыталась его остановить, но он оттолкнул меня так сильно, что я ударилась спиной о стену.
– Сын оставь! – бросил он вдруг, останавливаясь. – Куда ты с сиськой поедешь? Ребёнку нужен отец и нормальная жизнь, а не твоё болото.
Меня захлестнул такой ужас, что на мгновение я онемела. Оставить Егора? Этому человеку, который только что орал на него и называл ором? Ни за что!
– Нет, – выдохнула я, прижимая сына так сильно, что он запищал. – Егора я не отдам.
Денис скривился, пнул детскую коляску, стоящую у стены, та отлетела в угол.
– Забирай, подавись! Всё равно толку от тебя никакого. Квартиру мою не забудь! Я тут не для того пахал, чтобы всякие… Подавай на алименты, посмотрим, сколько твой деревенщина папаша наскребёт тебе на адвоката!
Он вырвал у меня из рук паспорт, валявшийся на тумбочке, и швырнул в сумку. Потом открыл входную дверь, выставил мои сапоги в коридор.
– Вон! Чтобы духу твоего здесь не было!
Я стояла посреди прихожей, не в силах пошевелиться. Егорка заходился плачем у меня на руках. А Денис смотрел на меня с такой ненавистью, будто я была его злейшим врагом, а не женой, с которой он два года назад клялся в вечной любви.
– Денис, пожалуйста… – прошептала я.
– Пошла вон! – заорал он так, что, наверное, соседи за стеной вздрогнули.
Я сама не помню, как оделась. Как застегнула куртку на себе, как замотала Егора в одеяло, как запихнула сумку в коляску. Денис стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел с презрительной усмешкой.
Когда дверь за мной захлопнулась, я услышала, как щёлкнул замок. Я стояла на лестничной клетке, прижимая к себе ребёнка, и не могла поверить, что это происходит на самом деле.
Февральский ветер гулял по подъезду, пробирая до костей. Внизу хлопнула дверь, кто-то вышел. А я всё стояла, пытаясь унять дрожь и успокоить малыша, который никак не мог перестать плакать.
Села прямо на холодный пол, прислонившись спиной к батарее. В голове была пустота. Только одна мысль: что делать дальше? Куда идти? Денег почти нет, знакомых в городе, кроме Дениса и его семьи, у меня не было. Я переехала к нему из деревни, когда мы поженились, и за два года так и не обзавелась подругами – он не любил, когда я куда-то ходила.
В кармане завибрировал телефон. Я достала замёрзшими руками, посмотрела на экран. Папа.
Сообщение: «Доченька, как вы там? Морозы обещают сильные, вы одевайтесь. Я вам передачку собрал, варенье с прошлого года осталось, картошечки. Зай, ты как?»
Слёзы хлынули сами собой. Папа, с его пенсией в пятнадцать тысяч, с его смешными передачками, сейчас казался единственным родным человеком на всём белом свете. Он всегда был добрым, тихим, работящим. Всю жизнь в совхозе проработал механизатором, а после развала еле концы с концами сводил. Но никогда не жаловался, всегда находил для меня тёплые слова.
И как Денис посмел так говорить о нём? Как посмел назвать нищим и деревенщиной человека, который честно всю жизнь пахал на земле?
Я посмотрела на спящего на руках Егора, вытерла слёзы и открыла чат с папой. Пальцы не слушались, набирать текст было трудно.
«Пап, можно мы к тебе приедем? Насовсем.»
Ответ пришёл через минуту.
«Конечно, доча. Жду. Билеты бери, я встречу. Что случилось-то?»
Я не стала писать. Просто набрала: «Потом расскажу».
Сбросила ему геолокацию, на всякий случай. Хотя зачем? Он всё равно в своей деревне, за триста километров отсюда.
Посмотрела на кошелёк. Тысяча рублей. И билет на автобус до областного стоит восемьсот, а оттуда ещё на перекладных до Березовки добираться. На такси денег точно не хватит.
Я встала, поправила сползающего Егора, взялась за ручку коляски. В подъезде было тихо. Только где-то наверху лаяла собака, да за стеной работал телевизор.
Я вышла на улицу. Морозный воздух обжёг лицо. Февральское солнце слепило глаза, отражаясь от сугробов. Я пошла к остановке, сама не зная, на что надеюсь.
В голове крутились слова Дениса. Нищая. Бесполезная. Навоз таскать.
Ну что ж, Денис, спасибо тебе. Спасибо, что вышвырнул. Потому что только сейчас, стоя на морозе с ребёнком на руках, я поняла одну простую вещь: лучше таскать навоз в родной деревне, чем жить с таким человеком, как ты, в золотой клетке.
Я ещё не знала, что всего через несколько месяцев эти слова обернутся против него самого. И что мой «нищий» папа окажется тем, кто перевернёт всю его жизнь. Но это будет потом.
А пока я просто шла по скользкому тротуару, придерживая коляску, и молилась только об одном: чтобы автобус не опоздал, и чтобы Егорка не замёрз по дороге.
До Березовки я добралась только к вечеру следующего дня. Автобус из города шёл до районного центра шесть часов, я всю дорогу просидела, прижимая к себе спящего Егора, и боялась пошевелиться, чтобы его не разбудить. В районном пришлось ждать попутку почти три часа на морозе, благо на вокзале было тепло, но я всё равно продрогла, потому что выбегала на улицу каждые полчаса – проверять, не приехал ли кто.
Егорка капризничал, хотел есть, а смесь закончилась ещё в автобусе. Я купила в вокзальном киоске самое дешёвое детское пюре в банке и маленькую бутылочку воды, покормила его прямо в зале ожидания, пристроившись на краешке скамейки. Люди проходили мимо, кто-то косился, кто-то улыбался, а я чувствовала себя бездомной и никчёмной. Такой, какой меня назвал Денис.
Попутка нашлась уже в сумерках. Пожилой мужчина на старой «Ниве» согласился подбросить до Березовки за триста рублей. Я согласилась, хотя это были последние деньги. Он всю дорогу молчал, только изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида и качал головой.
– К Петровичу, что ли? – спросил он наконец, когда мы въехали в деревню.
– Да, к отцу, – ответила я тихо.
– Ну, держись, – сказал он почему-то и больше не проронил ни слова.
Машина остановилась у знакомого покосившегося забора. На крыльце горел свет. Я вылезла, достала коляску, сумку. Егорка проснулся и захныкал. Из дома уже вышел отец – в старом ватнике, накинутом поверх рубахи, в валенках, сгорбленный чуть сильнее, чем в прошлый раз, когда я приезжала летом.
– Доченька, – сказал он просто, и голос его дрогнул. – Приехала.
Он подхватил у меня из рук Егорку, прижал к себе, забормотал что-то ласковое, утирая внуку слёзы своей шершавой ладонью. А я стояла и ревела в голос, как маленькая, и ничего не могла с собой поделать.
– Ну, ну, – приговаривал отец, обнимая меня свободной рукой. – Будя, доча. Дома ты. Пойдёмте в тепло.
В доме пахло пирогами и сеном, мятой и ещё чем-то родным, деревенским, отчего защипало в носу. Русская печь гудела жаром, на столе стоял горячий самовар, тарелка с ватрушками, банка варенья. Отец всё подкладывал мне и Егору, суетился, хотя я просила его сесть и не беспокоиться.
– Пап, перестань, мы не голодные, – говорила я, но сама с жадностью ела ватрушку, потому что во рту со вчерашнего дня ничего не было.
Отец пристроился на табуретке напротив, положил руки на колени и посмотрел на меня внимательно, выжидающе. Я поняла, что от разговора не отвертеться.
– Рассказывай, – коротко сказал он.
И я рассказала. Всё, с самого начала. Как Денис в последнее время стал злым, как кричал по любому поводу, как упрекал куском хлеба. Как сегодня утром вышвырнул нас на улицу, как орал про навоз и нищебродов. Я не сдерживалась, плакала, вытирала слёзы рукавом, а Егорка сидел у деда на коленях и сосал сушку, которую тот ему сунул.
Отец слушал молча. Лицо его не менялось, только морщины стали глубже, да пальцы, лежащие на коленях, чуть дрогнули, когда я пересказывала слова про «нищего тестя».
– И про тебя он так… про тебя гадости говорил, – всхлипнула я. – Что ты копейки считаешь, что передачки твои никому не нужны. Что я в тебя такая же никчёмная.
Отец усмехнулся. Не обиженно, не горько, а как-то странно – будто знал что-то, чего я не знаю.
– Нищий, значит, – повторил он задумчиво. – Навоз велел таскать.
– Пап, ты не обращай внимания, – заторопилась я. – Он дурак, каких свет не видывал. Я на работу устроюсь, в город буду ездить, там молокозавод есть, говорят, нужны люди. Ты нас только приюти на первое время. Мы не объедим, я буду помогать по хозяйству, Егорка тихий…
– Тише, тише, – остановил меня отец. – Никуда ты не поедешь. Сиди дома. С ребёнком куда на работу? В ясли не берут. Да и не нужна тебе эта работа.
– Но пап, как же…
– Сказал, сиди. Разберёмся.
Он поднялся, посадил Егорку мне на руки и полез в старый сервант, который помнил я ещё с детства. Достал оттуда пухлую папку с бумагами, полистал, что-то прикинул в уме, хмыкнул и сунул обратно.
– Пап, что это? – спросила я, удивлённая.
– Да так, – отмахнулся он. – Бумаги старые. Ты ешь давай, а то остынет.
Я не стала допытываться. Сил не было. Только сейчас, в тепле, я поняла, как вымоталась за эти сутки. Егорка уже клевал носом у меня на руках, и я положила его на широкую лавку, застеленную одеялом, подложив подушку.
В это время в кармане отцовской телогрейки, висевшей на гвозде у двери, зазвонил телефон. Старенький, кнопочный, но звонил он громко и настойчиво. Отец глянул на экран, нахмурился и вышел в сени, прикрыв за собой дверь.
Я слышала обрывки фраз сквозь неплотно прилегающую доску.
– Да… я понял… нет, завтра не могу, послезавтра буду… пусть подождут… оформляйте пока без меня… подписи потом поставлю…
Он вернулся через минуту, спрятал телефон в карман и сел за стол.
– Пап, кто это? – спросила я. – Какие-то проблемы?
– Нет, – улыбнулся он. – Работа.
– Какая работа? Ты же на пенсии. Или опять сторожем устроился?
– Ага, сторожем, – кивнул он. – В усадьбе, за лесом. Знаешь, бывшее помещичье имение? Там сейчас хозяин новый, я у него вроде как за всем приглядываю.
– А чего так поздно звонят? Что-то случилось?
– Ничего не случилось, доча. Всё хорошо. Спи давай, завтра поговорим.
Он подложил дров в печь, погасил верхний свет, оставив только ночник. Я легла рядом с Егором, укрылась старым пуховым платком и закрыла глаза. В голове крутились мысли: как мы будем жить дальше, хватит ли пенсии отца на троих, что делать с разводом и алиментами. Но тело требовало отдыха, и я провалилась в сон.
Среди ночи я проснулась оттого, что кто-то ходил по избе. Приоткрыла глаза – отец сидел за столом при свете керосиновой лампы (свет в деревне иногда отключали) и снова перебирал те бумаги из серванта. Перед ним лежали какие-то документы, похожие на свидетельства, и он водил пальцем по строчкам, шевелил губами.
– Пап? – позвала я шёпотом.
Он вздрогнул, обернулся.
– Спи, доча. Я сейчас.
– Что это?
– Да так… наследство твоей бабки разбираю. Ты спи.
Я повернулась на другой бок и снова уснула. Но перед глазами осталась картинка: стопка бумаг, отцовские пальцы, гладящие их, и странное выражение его лица – не печальное, не озабоченное, а какое-то… спокойное и уверенное. Будто у него был план.
Утром я проснулась от запаха блинов. За окном серело зимнее утро, печь весело трещала, Егорка сидел на полу и стучал ложкой по тазу. Отец хлопотал у плиты.
– Проснулась? – обернулся он. – Иди завтракать. А мы с внуком уже познакомились, он молодец, не плачет.
Я села за стол, налила чай. Отец присел напротив, пододвинул тарелку с блинами.
– Ты это, доча, – начал он осторожно. – Ты не переживай. Всё наладится. Я тут подумал: может, тебе и правда лучше в деревне остаться? Воздух тут, своё хозяйство. Ребёнок на природе расти будет.
– Пап, а на что мы жить будем? Твоя пенсия – копейки. Я попробую хоть вязанием заняться, может, через интернет продавать…
– Не надо вязанием, – перебил он. – Проживём. У меня, доча, не только пенсия.
Я уставилась на него.
– В смысле?
Он помялся, будто решая, говорить или нет, но в это время в кармане снова зазвонил телефон. Отец глянул на экран и быстро вышел в сени. Опять эти обрывки: «Да, я помню… встреча переносится… пусть готовят договор…»
Когда он вернулся, я уже не выдержала:
– Пап, объясни мне, что происходит? Кто тебе всё время звонит? Какие договоры? Ты же сторож!
Он посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг улыбнулся.
– А ты не догадываешься? – спросил он тихо. – Думаешь, я всю жизнь просто так в совхозе пахал?
– Но ты же вышел на пенсию…
– Вышел, – согласился он. – А дело моё не вышло. Земля, доча, она кормит. И не только картошкой. Ладно, – он махнул рукой. – Рано ещё. Придёт время – всё узнаешь.
И больше я не могла вытянуть из него ни слова. Он только посмеивался в усы, глядя, как я мучаюсь догадками, и подливал чай.
Целый день я ходила по дому, разбирала вещи, успокаивала Егора и думала. Мысль об отцовских секретах не давала покоя. Неужели он правда что-то скопил? Но как? Он всегда жил скромно, даже бедно, помогал мне чем мог, присылал посылки с овощами. Если бы у него были деньги, разве он не купил бы новую крышу? Вон, в углу уже течёт, ведро подставил.
А вечером пришёл сосед, дядя Коля. Они с отцом уселись на кухне, пили чай и говорили о какой-то технике, о планах на весну, о том, что надо бы трактор проверить. Я слушала краем уха, качая Егорку.
– Петрович, а в город когда поедешь? – спросил дядя Коля.
– Послезавтра, наверное, – ответил отец. – В банк надо, и в нотариальную.
– Опять дела?
– Дела, Коля, дела. Внук вон растёт, надо всё оформить.
Я навострила уши. Банк? Нотариальная? Что оформлять?
– Пап, – не выдержала я. – Может, объяснишь уже?
Дядя Коля покосился на отца, тот кивнул.
– Ладно, доча, – сказал он. – Вижу, не отстанешь. Только давай завтра утром. А то поздно уже, Егорку уложи, и самим спать пора.
Я понимала, что он опять уходит от ответа, но спорить не стала. Уложила сына, легла сама и долго ворочалась, глядя в потолок и слушая, как за стеной тихо переговариваются отец с соседом.
Что-то здесь было не так. Мой простой деревенский отец, в старой фуфайке, с мозолистыми руками, в доме с печным отоплением – и вдруг банк, нотариус, какие-то договоры? И эти звонки… Кто ему звонит с такой настойчивостью?
Я вспомнила лицо Дениса, его презрительную усмешку, когда он говорил про «нищего тестя». И почему-то мне стало смешно. Если бы он знал… если бы он только знал, что здесь, в этой глуши, происходит что-то, что может перевернуть его представление о нас.
Но что именно – я пока не понимала. И от этого было ещё тревожнее.
Месяц в деревне пролетел незаметно. Я уже привыкла вставать затемно, топила печь, варила кашу, возилась с Егоркой. Отец уезжал на своём старом уазике рано утром, возвращался затемно, уставший, но довольный. Я всё допытывалась, что за работа у него в усадьбе, но он только отмахивался.
– Сторожу, доча, сторожу. Там хозяйство большое, за всем глаз нужен.
Я не верила. Какой сторож уезжает в шесть утра и возвращается в девять вечера? Но лезть не решалась – отец всегда был немногословным, а если не хочет говорить, лучше не приставать.
Егорка подрос за этот месяц, начал вставать в кроватке, держась за перила. Дед души в нём не чаял, привозил из своих поездок то погремушку, то новую распашонку, то смешную игрушку. Я удивлялась: откуда у сторожа такие деньжищи? Но отец только улыбался и говорил, что хозяин усадьбы щедрый попался.
В тот вечер я как раз кормила Егора ужином. За окнами уже стемнело, мороз разрисовал стёкла причудливыми узорами. Отец должен был вернуться с минуты на минуту. Я поставила тарелку с кашей на стол и услышала знакомый звук мотора. Только не отцовского уазика – тот тарахтел как трактор, а этот урчал басовито, солидно.
Я выглянула в окно и замерла. К нашему покосившемуся забору подъезжал большой чёрный джип. Фары осветили сугробы, мотор заглох, и из машины вышел… Денис.
У меня подкосились ноги. Я схватила Егорку на руки и попятилась от окна, будто он мог меня увидеть сквозь стены. В голове заметались мысли: зачем? Как нашёл? Что ему нужно?
Хлопнула калитка. Денис шёл по расчищенной отцом дорожке, брезгливо оглядывая сугробы и покосившийся забор. Одет он был в дорогую дублёнку, начищенные ботинки, которые тут же провалились в снег. Он чертыхнулся, вытащил ногу и зашагал быстрее.
Я стояла посреди избы, прижимая к себе сына, и не знала, открывать или нет. А он уже барабанил в дверь.
– Лена, открывай! Я знаю, что ты здесь!
Егорка испугался стука и заплакал. Я закачала его, прижала крепче и пошла открывать. Прятаться было бессмысленно.
Денис ворвался в избу, даже не поздоровавшись. С порога окинул взглядом горницу – старую мебель, побелённую печь, занавески на окнах. На лице его появилась та самая презрительная усмешка, которую я ненавидела.
– Ну и дыра, – протянул он, разглядывая потолок. – Я так и знал. Лачуга. В каком веке ты живёшь, интересно?
– Что тебе нужно, Денис? – спросила я как можно спокойнее, хотя голос дрожал.
Он перевёл взгляд на Егорку, который смотрел на отца испуганными глазами и хныкал.
– Где мой сын? – спросил он требовательно. – Ребёнка отдавай.
Я попятилась, загораживая Егора собой.
– С ума сошёл? Куда я его отдам? Ты зачем приехал?
– А затем, – Денис шагнул ближе, – что я адвокатов нанял. Будем судиться. Докажу, что ты нищая, живёшь в сарае, работать не можешь, ребёнка не обеспечишь. Заберу Егора. И с тебя, – он повысил голос, – со старого твоего, тоже спрошу. За моральный ущерб. Это он тебя так воспитал, что ты из семьи сбежала, ребёнка от отца увезла.
У меня дыхание перехватило.
– Я сбежала? Ты меня выгнал! На улицу выставил с ребёнком, в мороз! Ты забыл?
– Подумаешь, погорячился, – отмахнулся Денис. – С кем не бывает. А ты сразу хвост поджала и удрала. Нормальные жёны мужа прощают, а ты – в деревню к папаше. Думаешь, он тебя спасёт? Да у него тут, – Денис обвёл рукой избу, – мыши с голоду дохнут. Чем кормить собираешься? Пенсией в пятнадцать тысяч?
Я не успела ответить. Скрипнула дверь, и в избу вошёл отец. Встал на пороге, стряхнул снег с шапки, повесил телогрейку на гвоздь. Повернулся к Денису и посмотрел на него спокойно, без злости, без страха.
– Здравствуй, зять, – сказал он тихо. – Какими судьбами?
Денис скривился.
– Здорово, если не шутишь. За внуком приехал. И за женой, если одумается. А с тебя, старый, спрошу. Это ты ей в уши дуешь, чтобы не возвращалась?
Отец подошёл к столу, сел на табурет.
– Я ей ничего не дую, – ответил он. – Она взрослая. Сама решает.
– Сама она! – Денис заходил по избе, задевая плечом косяки. – Да кто она без меня? Никто! Нищая, беспомощная, с дитём на руках! А ты? – он остановился перед отцом. – Ты кто? Нищеброд деревенский! Всю жизнь на грядках горбатился, так ничего и не нажил. Вон, крыша скоро провалится, а он тут сидит, улыбается.
У меня сжались кулаки. Я хотела броситься на него, закричать, выцарапать глаза за эти слова. Но отец вдруг усмехнулся.
– Нищеброд, значит, – повторил он задумчиво. – Это ты хорошо сказал, зять. Запомни это слово.
В этот момент заскрипела калитка. Я выглянула в окно – к дому шёл дядя Коля, сосед, в своём неизменном тулупе и валенках. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл.
– Петрович, привет, – начал он с порога, но увидел Дениса и осёкся. – О, гости у тебя.
– Заходи, Коля, – кивнул отец. – Дело есть?
– Да я на минуту, – дядя Коля переминался с ноги на ногу, поглядывая на Дениса. – Я завтра с утра не выйду, ты уж сам там, с документами по технике разберись. Весной прицеплять будем, а у нас допусков нет. Надо в Гостехнадзор ехать.
Денис слушал, скрестив руки на груди, и кривил губы. Документы, техника – какие у этих колхозников могут быть дела?
– Да я завтра сам в город поеду, – ответил отец. – Как раз в банк надо, сделку по недвижимости закрывать.
– А чего закрывать? – удивился дядя Коля. – Уже ж всё подписали, неделю назад. Или опять этот фонд переигрывает?
– Да нет, там арендаторы новые приходят, надо встретить, договоры переоформить, – пояснил отец. – И по усадьбе вопросы есть.
Денис слушал и, кажется, начинал что-то понимать. Я видела, как меняется его лицо – сначала недоверие, потом растерянность, потом что-то похожее на страх.
– Погоди, – перебил он. – Какая недвижимость? Какой банк? Ты о чём вообще?
Дядя Коля покосился на него, потом на отца.
– А ты не знаешь, что ли? – спросил он Дениса. – Петрович – наш главный здесь. Усадьба за лесом, что восстанавливают, – его. Он её пять лет назад выкупил, когда на торги выставили. И землю вокруг – тоже его. И в городе у него два здания в центре, под аренду сдаёт. Ты чего, не в курсе?
Денис побелел. Он переводил взгляд с дяди Коли на отца, на меня, снова на отца.
– Врёшь, – выдохнул он. – Не может быть. Ты же… ты же лаптем щи хлебаешь! В этой развалюхе живёшь!
Отец спокойно поднялся, подошёл к серванту, достал ту самую папку, которую я видела в первую ночь. Положил на стол, раскрыл. Там лежали бумаги – я разглядела гербовые печати, какие-то свидетельства, договоры.
– Это дом моего отца, – сказал он тихо. – Здесь я родился, здесь мои корни. А это, – он положил руку на папку, – документы на то, что я нажил за пятьдесят лет работы. Я не воровал, не грабил, просто пахал. Когда развал был, землю выкупил. Когда усадьбу на торги выставили – взял. Всё честно, всё законно. Просто не люблю трепаться попусту.
Я смотрела на отца и не узнавала его. Обычный, тихий, в старой рубахе, с мозолистыми руками – и вдруг оказывается, что он… богат? Настоящий богатый человек? Но почему тогда он живёт в этом старом доме, ездит на разбитом уазике, донашивает телогрейку?
– Пап, – прошептала я. – Это правда?
Он повернулся ко мне, и глаза его потеплели.
– Правда, доча. Я тебе потом всё расскажу. Не хотел раньше времени, боялся, что спугнёшь жениха. А оказалось… – он вздохнул. – Лучше бы ты знала. Может, и не вышла бы за этого.
Денис стоял как громом поражённый. Он открывал рот и закрывал, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле.
– Ах ты старая крыса! – наконец выкрикнул он. – Молчал?! Специально, да? Думал, я из-за денег с твоей дочкой?
– А разве нет? – спросила я, выступая вперёд. – Ты же сам мне всю плешь проел, что я тебя объедаю. Что мы нищие. Что папа мой – нищеброд. Вспомни, Денис, это твои слова.
– Да я… я погорячился! – Денис вдруг изменился в лице, голос его стал заискивающим, почти ласковым. – Лен, поехали домой! Я люблю тебя! Дурак был, прости! А ты, – он повернулся к отцу, – ну чего ты молчал? Мы бы вместе бизнес подняли, я же толковый, у меня связи в городе! А теперь…
– А теперь поздно, зять, – перебил отец. – Ты мою дочь на улицу вышвырнул, как щенка. С ребёнком, в мороз. Оскорбил меня в моём доме. Я тебе ничего не должен.
– Да пошли вы! – взвизгнул Денис, хватаясь за телефон. – Я в суд подам! Я докажу, что ты… что она… Алименты! Я буду платить копейки, и ты, старый хрыч, ничего не сделаешь!
Отец усмехнулся и полез в карман. Достал маленький диктофон, показал Денису.
– Алименты, говоришь? – спокойно спросил он. – Ты, мил человек, видимо, юридически не подкован. Во-первых, ребёнок с матерью, условия у неё теперь есть – дом, усадьба, земля. Во-вторых, ты сейчас при свидетелях оскорблял меня и угрожал. А в-третьих, – он нажал кнопку, и из динамика раздался голос Дениса: «Да пошли вы! Я в суд подам! Я докажу…» – Хочешь, я это в прокуратуру отправлю? Или в твою налоговую? Думаешь, твой бизнес проверку выдержит?
Денис заткнулся. Он стоял посреди избы, бледный, с трясущимися губами, и молчал. До него наконец дошло. Он своими руками вышвырнул не просто жену с ребёнком, он вышвырнул миллионы, наследство, которое могло стать его. И теперь всё, что ему оставалось – это стоять и слушать правду.
– Чтобы духу твоего здесь не было, – тихо, но твёрдо сказала я, глядя ему в глаза. – Вали в свой город. И знай: на развод я подам завтра. А алименты ты будешь платить такие, какие суд назначит. С твоего бизнеса. И не вздумай угрожать – у нас теперь есть чем ответить.
Денис посмотрел на меня, на отца, на дядю Колю, который всё это время стоял в углу и молча наблюдал. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась старая краска.
Мы слышали, как завёлся его джип, как фары осветили окна, как машина развернулась и уехала в ночь.
Я стояла, прижимая к себе притихшего Егорку, и не верила, что это закончилось. Или только начиналось? Я посмотрела на отца.
– Пап, – сказала я. – Рассказывай. Всю правду.
Он кивнул, сел за стол, жестом пригласил меня и дядю Колю.
– Садись, доча. Разговор будет долгий.
Отец разложил на столе бумаги, пододвинул поближе лампу. Дядя Коля присел на лавку у стены, достал папиросу, но, глянув на Егорку, сунул обратно в карман. Я уложила сына в кроватку, укрыла одеялом и вернулась к столу. Руки дрожали.
– Пап, я ничего не понимаю, – сказала я тихо, чтобы не разбудить Егора. – Откуда у тебя усадьба? Какие два здания в городе? Ты всю жизнь в совхозе проработал, а после развала еле концы с концами сводили. Я помню, как мы картошку сажали, чтобы выжить.
Отец вздохнул, провёл ладонью по лицу. В свете лампы морщины его стали глубже, но глаза смотрели ясно и спокойно.
– Всё правильно, доча. Трудно было. Очень трудно. Но я, знаешь, ещё в девяностые понял: государство нам не поможет, надо самим. И не просто выживать, а думать, как дальше жить.
– И что ты придумал?
Отец пододвинул ко мне стопку документов. Я взяла верхний – это было свидетельство о праве собственности на землю. Гектары, наделы, какие-то координаты. Я мало что понимала в этих бумагах.
– Когда совхоз разваливали, – начал отец, – нам, механизаторам, давали возможность землю выкупить. По дешёвке, можно сказать. Мужики побоялись: кто-то спился, кто-то в город уехал, а я взял. Все свои сбережения, что на книжке лежали, выгреб, у брата занял, но взял. Сто гектаров пашни.
– Сто гектаров? – ахнула я. – Пап, но это же огромный участок! А как ты его обрабатывал? У тебя же техники не было.
– Не было, – согласился он. – Но я не один брал. Мы с соседями, с теми, кто остался, договорились. Кто технику сохранил – тот пашет, кто семена – тот сеет. Я свою землю в общий клин отдал, а сам работал на тракторе у одного фермера. Потихоньку копейку откладывал.
Дядя Коля кивнул, подтверждая.
– Я помню, Петрович, как ты вкалывал. С утра до ночи, без выходных. Все удивлялись: зачем старику столько?
– А я не стариком тогда был, – усмехнулся отец. – Мне пятьдесят всего было. Силы ещё были. И голова варила. Я же видел, что земля – это главное. Кто землю имеет, тот не пропадёт.
Он перевернул несколько страниц в папке, достал другой документ.
– А это усадьба. Лет десять назад её выставили на торги. Помещичий дом, парк, пруды. Всё заброшенное, разграбленное. Никому не нужно было. А я приехал, посмотрел и понял: это же золото. Место красивое, до города недалеко, трасса рядом. Если восстановить, можно туристов принимать, свадьбы проводить, экскурсии.
– И ты купил?
– Купил. Продал часть земли, добавил, что накопил, кредит взял в банке. Рисковал, конечно. Но я всю жизнь рисковал.
Я смотрела на отца и не узнавала его. Этот тихий, скромный человек, который никогда не жаловался, не хвастался, не лез вперёд, оказывается, всё это время строил бизнес. В одиночку, без поддержки, без связей.
– А почему ты мне не рассказывал? – спросила я, и в голосе проскользнула обида. – Я бы хоть знала, что у меня есть опора. Что не одна.
Отец опустил глаза.
– Боялся, доча. Боялся, что ты на меня надеяться начнёшь, а я не потяну. Вдруг прогорел бы? Вдруг всё прахом пошло? Я же не сразу разбогател, годы ушли. И потом, – он поднял на меня взгляд, – когда ты с Денисом познакомилась, я приглядывался к нему. Не понравился он мне.
– Почему ты молчал?
– А что я мог сказать? Ты влюблена была, смотрела на него как на бога. Скажи я плохое слово – ты бы меня же и обвинила, что разлучник. Я думал: пусть живут, может, человек окажется хороший. А деньги… деньги я решил придержать. Если бы он тебя любил по-настоящему, ему было бы всё равно, богатая ты или бедная. А если бы из-за денег женился… – отец развёл руками. – Вот и проверили.
Я сидела молча, переваривая услышанное. Выходит, отец специально не говорил о своём состоянии, чтобы проверить Дениса? И проверка удалась – Денис провалился с треском.
– Пап, – сказала я тихо. – А если бы он оказался хорошим? Если бы не выгнал? Ты бы так и молчал всю жизнь?
– Нет, – покачал головой отец. – Я бы постепенно вводил тебя в курс дел. Но не сразу. Дал бы вам пожить своим умом, на свои деньги. А потом, глядишь, и помог бы. Но чтобы не на шею сели, а вместе дело делали.
Дядя Коля крякнул, поднялся.
– Ну, я пойду, Петрович. Вы тут разбирайтесь. А завтра, если что, звони.
Он вышел, прикрыв за собой дверь. Мы остались вдвоём. Егорка посапывал в кроватке, печь тихо потрескивала дровами.
– Пап, а сколько у тебя всего? – спросила я прямо. – Земля, усадьба, дома в городе… Это же миллионы?
– Миллионы, доча, – кивнул он. – Но не в этом счастье. Главное, что теперь у тебя и у внука есть крыша над головой и будущее. Усадьбу я на тебя оформлю. И часть земли. Будешь хозяйкой.
Я покачала головой.
– Пап, я не умею. Я ничего в этом не понимаю.
– Научишься, – улыбнулся он. – Я рядом. И Коля поможет, и другие люди. Мы тут не один год горбатились, всё налажено. Ты только не бойся.
Мы просидели за столом до глубокой ночи. Отец рассказывал, как восстанавливал усадьбу, как нанимал рабочих, как договаривался с банками. Я слушала и удивлялась: сколько сил, сколько терпения, сколько веры в своё дело у этого пожилого человека. А я-то думала, что он просто доживает свой век в деревне.
Перед сном я вышла на крыльцо, подышать морозным воздухом. Небо было звёздное, чистое, месяц висел над лесом. Я смотрела на заснеженную улицу, на покосившиеся заборы, на огоньки в окнах соседних домов и думала: как же всё перевернулось за один вечер. Ещё утром я считала себя нищей, бесправной, выброшенной на обочину жизни. А теперь…
В кармане завибрировал телефон. Я достала – эсэмэска от Дениса.
«Лена, прости дурака. Я всё понял. Давай поговорим. Я завтра приеду, только не гони. Ради сына».
Я стёрла сообщение, не читая. Всё, что он мог мне сказать, уже не имело значения. Он сделал свой выбор, когда вышвырнул нас за дверь. А теперь пусть пожинает плоды.
Утром я проснулась от того, что Егорка возился в кроватке и лепетал что-то на своём детском языке. За окном светало, печь была уже натоплена, отец хлопотал на кухне. Пахло блинами и топлёным маслом.
– Проснулась? – улыбнулся он. – Иди завтракать. Сегодня дел много.
– Каких дел?
– Поедем в усадьбу. Покажу тебе хозяйство. Пора знакомиться.
Я быстро оделась, покормила Егора, и мы вышли на улицу. Уазик отца стоял у калитки, весь в инее. Отец отогрел стекло, завёл мотор, и мы поехали по утренней зимней дороге.
Усадьба оказалась километрах в пяти от деревни, за лесом. Дорога вела через берёзовую рощу, потом через поле, и вдруг открылся вид: большой двухэтажный дом с колоннами, флигели, пруд, замёрзший и заснеженный, старый парк с вековыми липами. Всё было ухожено, дорожки расчищены, на доме – новая крыша, окна целые.
– Красиво, – выдохнула я.
– Красиво, – согласился отец. – И дорого. Но оно того стоило.
Мы вышли из машины. Из флигеля вышел мужчина в рабочей одежде, поздоровался с отцом, с интересом посмотрел на меня. Отец представил: это Иван, управляющий. Он показал нам дом внутри – большие залы с лепниной, камины, паркет, восстановленные интерьеры.
– Здесь будет гостиница, – пояснил отец. – Восемь номеров. А в парке – беседки, можно шатры ставить для свадеб. Лес рядом, озеро. Люди из города поедут, я проверял.
Я ходила по залам, трогала стены, вдыхала запах дерева и свежего ремонта, и не верила, что всё это принадлежит моему отцу. А значит, и мне.
К вечеру мы вернулись домой. Я уставшая, но довольная, Егорка уснул прямо в машине. Отец нёс его на руках в дом, а я шла следом и думала о том, как резко изменилась жизнь.
И тут снова зазвонил телефон. На этот раз незнакомый номер.
– Алло?
– Лена? – голос женский, взволнованный. – Это Нина Ивановна, соседка ваша по подъезду, из шестьдесят четвёртой квартиры. Вы меня помните?
Я напряглась. Соседка, с которой мы иногда здоровались в лифте. Зачем она звонит?
– Да, помню. Что случилось?
– Ой, Леночка, я не знаю, может, зря беспокою, – затараторила она. – Но Денис ваш тут вчера такое устроил! Кричал на весь подъезд, что вы его разорили, что вы с отцом мошенники, что он будет жаловаться куда только можно. Пьяный был, буянил, участкового вызывали. Я подумала, может, вам знать надо. Осторожнее будьте.
Я поблагодарила, положила трубку. Посмотрела на отца.
– Денис буянит. Говорит, что мы мошенники, грозится жаловаться.
Отец усмехнулся.
– Пусть жалуется. У меня все документы в порядке. А вот у него, я думаю, рыльце в пушку. Ты не бойся, доча. Мы теперь в силе.
Я обняла его, прижалась к груди.
– Спасибо, пап. За всё.
– Это тебе спасибо, – сказал он тихо. – Что приехала. Что внука привезла. А остальное… остальное переживём.
Ночь прошла спокойно. А утром началось то, чего я никак не ожидала.
Утро началось с телефонного звонка. Я как раз собиралась кормить Егора завтраком, когда мобильник завибрировал на столе. Номер незнакомый, городской.
– Алло?
– Елена? – голос мужской, официальный. – Вас беспокоит юрист, Сергей Викторович. Я представляю интересы вашего мужа, Дениса Олеговича. Нам необходимо обсудить ряд вопросов, касающихся ребёнка и раздела имущества.
У меня внутри всё похолодело. Я прижала трубку плечом, продолжая одной рукой удерживать Егорку, который тянулся к ложке.
– Слушаю.
– Мой клиент намерен оспорить факт вашего выезда из квартиры. Он утверждает, что вы уехали самовольно, забрав ребёнка, чем нарушили его права. Также он намерен требовать определения места жительства сына с ним, поскольку вы, по его словам, не можете обеспечить ребёнку достойные условия.
Я чуть не рассмеялась. Прямо в трубку.
– Достойные условия? Это он так называет квартиру, из которой меня выгнали с ребёнком в февральский мороз?
– Елена, давайте без эмоций, – сухо оборвал юрист. – У нас есть записи с камер видеонаблюдения в подъезде, где видно, что вы уходите самостоятельно. Факта физического принуждения не зафиксировано. Поэтому в суде это может быть расценено как добровольный уход.
– Вы серьёзно? – я поставила кружку с чаем так резко, что жидкость расплескалась. – Он орал на весь подъезд, вышвыривал мои вещи, а я, по-вашему, добровольно ушла?
– Елена, моя задача – представлять интересы клиента. Если у вас есть доказательства угроз или принуждения – предоставьте. Если нет – будем исходить из того, что есть. И ещё один момент: Денис Олегович намерен подать на алименты на ваше содержание, поскольку после развода вы остаётесь с ребёнком, но он сомневается, что вы способны себя обеспечить.
– На своё содержание? – я опешила. – Он мне будет платить алименты?
– Нет, вы ему. Как бывшей супруге, если она находится в трудном материальном положении. Он считает, что вы сейчас не работаете, а значит, нуждаетесь в помощи. И он готов её оказывать, но при условии, что ребёнок будет жить с ним.
Я слушала и не верила своим ушам. Денис, который орал, что я нищая и бесполезная, теперь собирается платить мне алименты? Да он просто хочет через суд забрать Егора, прикрываясь заботой!
– Знаете что, – сказала я, стараясь говорить спокойно. – Пусть подаёт. У меня есть свидетели, есть диктофонная запись его угроз. И у меня есть адвокат. Так что все вопросы – через него.
Я положила трубку и посмотрела на отца, который всё это время стоял в дверях и слушал.
– Пап, он хочет судиться за Егора. Говорит, я не могу обеспечить ребёнка.
Отец усмехнулся, покачал головой.
– Ну что ж, доча. Значит, будем судиться. Я уже позвонил одному человеку, в городе, хороший адвокат по семейным делам. Он приедет сегодня, поговорит с тобой.
– Сегодня?
– А чего тянуть? – отец подошёл, погладил Егора по голове. – Этот твой… бывший, видать, не успокоится. Надо встречать во всеоружии.
Адвокат приехал к обеду. Мужчина лет пятидесяти, солидный, в дорогом пальто, представился Виктором Ивановичем. Долго расспрашивал меня обо всех деталях: как мы познакомились, как жили, как Денис относился, что говорил, что делал. Я рассказала всё, ничего не утаивая, даже про тот день, когда он выгнал нас.
– Диктофонная запись у вас есть? – спросил адвокат.
– Да, папа записал, когда Денис приезжал сюда. И сосед дядя Коля был свидетелем.
– Отлично. А в тот день, когда он вас выгонял, были свидетели?
– Соседи, наверное. Слышали, как он орал. Но я не знаю, захотят ли они говорить.
– Это мы выясним. – Виктор Иванович делал пометки в блокноте. – Ещё вопрос: вы заявляли в полицию о том, что вас выгнали?
– Нет. Я сразу уехала.
– Плохо, но не критично. Будем исходить из того, что есть. Денис, судя по всему, человек импульсивный, может наделать глупостей. Нам это на руку.
Он уехал, пообещав подготовить документы. А вечером снова зазвонил телефон. На этот раз номер был Дениса. Я долго смотрела на экран, потом всё-таки ответила.
– Чего тебе?
– Лена, – голос его был необычным, не злым, не требовательным, а каким-то… жалким. – Лена, прости меня. Я дурак. Я всё понял. Давай поговорим нормально?
– О чём нам говорить, Денис? Ты адвоката нанял, хочешь сына отсудить. Это и есть твоё «нормально»?
– Я не хочу судиться! – закричал он, но тут же сбавил тон. – То есть хотел, но… Лена, я без вас не могу. Я места себе не нахожу. Приезжай, пожалуйста. Или я приеду. Мы всё решим.
– Решим что? – устало спросила я. – Ты меня оскорблял, унижал, выгнал на улицу с ребёнком. И теперь хочешь, чтобы я вернулась?
– Я изменюсь! – зачастил он. – Обещаю, я буду другим. И сын нужен мне, ты же понимаешь. Как он без отца?
– А ты без него два года как-то обходился, – напомнила я. – Играл в телефоне, когда он к тебе тянулся. Орал на него, когда он плакал.
– Я исправлюсь! – Денис почти рыдал. – Дай мне шанс!
Я молчала. В голове проносились картинки нашей жизни: его вечное недовольство, крики, упрёки, холодность. И рядом – спокойствие отца, его забота, тепло дома. И усадьба, которую я теперь буду восстанавливать.
– Нет, Денис, – сказала я твёрдо. – Поздно. Ты сам всё разрушил. Живи теперь с этим.
И отключилась.
Отец, сидевший за столом, одобрительно кивнул.
– Правильно, доча. Не верь. Такие не меняются.
Я села напротив, обхватила кружку с чаем руками. Внутри было пусто и спокойно. Наверное, это называется – принятие.
На следующий день приехала свекровь.
Я увидела её в окно – вылезала из такси, кутаясь в норковую шубу, оглядывала наш забор с таким видом, будто приехала в ссылку. Сердце ёкнуло: этой ещё не хватало.
– Лена, доченька! – запричитала она с порога, едва я открыла дверь. – Что же вы наделали! Я так переживала! Денис места себе не находит, похудел, почернел! А вы тут… – она окинула взглядом избу, и лицо её на миг исказилось брезгливостью, но она быстро взяла себя в руки. – В деревне, значит, решили остаться? Ну ничего, ничего, сейчас всё уладим.
– Здравствуйте, Нина Петровна, – сказала я сухо. – Проходите.
Она вошла, разулась, прошла к столу, села. Огляделась уже внимательнее, принюхалась.
– Чем это пахнет? Пирогами, что ли? – она попыталась изобразить улыбку. – Хорошо у вас тут, уютно. Но дом-то старый, течёт небось? Холодно?
– Нормально, – ответила я. – Печка топится, тепло.
Из спальни вышел отец. Свекровь встала, протянула руку.
– Здравствуйте, Пётр… э-э-э… как по батюшке?
– Просто Петрович, – отец руки не подал, только кивнул. – С чем пожаловали?
Свекровь замялась, но быстро нашлась.
– С миром, Пётр Петрович, с миром. Семью спасать приехала. Молодые, глупые, поссорились, а мы, старики, должны помочь. Денис ваш вон места себе не находит, прощения просит. А Лена здесь с ребёнком, в глуши… Ну что это за жизнь? В городе школа, садики, перспективы. Да и вы, наверное, устали с малышом нянчиться.
– Не устал, – коротко ответил отец. – Внук – радость.
Свекровь поняла, что лёд не тает, и сменила тактику. Подошла ко мне, взяла за руку.
– Леночка, дочка, ты же умная девочка. Ну поскандалили, с кем не бывает? Денис осознал, он теперь шёлковый будет. А ты ему сына не показываешь, это же жестоко. Ребёнку отец нужен. Вернись, а? Мы тебе и ремонт сделаем, и няньку наймём, и на море съездите. Всё как у людей будет.
Я высвободила руку.
– Нина Петровна, я уже всё сказала Денису. Возвращаться не буду.
– Да почему?! – всплеснула она руками. – Из-за гордости? Из-за того, что он слово грубое сказал? Так мужики все грубые, ты другого не найдёшь!
– Дело не в грубых словах, – ответила я. – Он нас выгнал. На улицу, в мороз, с ребёнком. Если бы не папа, мы бы просто замёрзли. Как я могу вернуться к человеку, который способен на такое?
Свекровь на секунду растерялась, но тут же нашлась:
– Так он же не со зла! Выпил лишнего, вот и наговорил. А ты сразу и поверила! Мужики они такие: скажут сгоряча, а потом жалеют.
– Не жалел он, – вмешался отец. – Приезжал сюда, орал, угрожал, адвоката нанял. Это называется «жалеет»?
Свекровь замолчала. Потом вздохнула театрально.
– Ну, не знаю, не знаю. Вам виднее. А внука-то хоть покажите?
Я позвала Егора. Он вышел из спальни, держась за мою руку, испуганно смотрел на незнакомую женщину. Свекровь кинулась к нему, запричитала:
– Внучек мой! Какой же ты большой стал! На папу похож! Пойдём к папе, а?
Егорка испугался, спрятался за мою ногу и заплакал. Свекровь выпрямилась, лицо её стало жёстким.
– Не узнаёт, значит. А кто виноват? Ты, Лена, от отца увозишь, против настраиваешь. Ладно, – она застегнула шубу. – Поеду я. Но ты подумай. Денис пока добрый, пока ждёт. А если в суд пойдёт, ох как пожалеешь.
Она ушла, даже не попрощавшись. Я стояла у окна и смотрела, как такси увозит её обратно в город. На душе было гадко.
– Не переживай, доча, – отец положил руку мне на плечо. – Всё правильно сделала. Продавятся.
Я кивнула, но внутри всё равно было тревожно. Суд, адвокаты, угрозы – я к такому не привыкла. Всю жизнь жила тихо, старалась ни с кем не конфликтовать. А теперь приходится воевать.
Вечером позвонил Виктор Иванович.
– Елена, я подготовил документы. Завтра подаём встречный иск. Во-первых, о расторжении брака. Во-вторых, об определении места жительства ребёнка с вами. В-третьих, о взыскании алиментов с Дениса. И четвёртое – о компенсации морального вреда за незаконное выселение.
– Это реально? – спросила я.
– Вполне. Свидетели у нас есть, диктофонная запись есть. К тому же я навёл справки: бизнес у Дениса не так чист, как он думает. Кое-какие долги, неуплаченные налоги. Если прижать, он быстренько пойдёт на мировую.
Я слушала и удивлялась. Оказывается, у меня теперь есть сила. И не только папины деньги, а закон на моей стороне.
– Спасибо, Виктор Иванович.
– Не за что. Завтра в десять будьте у нотариуса, оформим доверенность. И не бойтесь, Елена. Всё будет хорошо.
Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась, думала о Денисе, о Егоре, о будущем. Вдруг за окном мелькнул свет фар. Я приподнялась, выглянула. По дороге к нашему дому медленно ехала машина. Та самая, чёрная, Денисова.
Она остановилась не доезжая, фары погасли. Я замерла. Что он задумал? Сердце забилось часто-часто.
Тишина. Минута, две, пять. Машина стояла. Потом мотор снова завёлся, и джип развернулся и уехал обратно.
Я выдохнула. Не решился. Или понял, что ночью здесь делать нечего.
Утром я рассказала отцу. Он нахмурился.
– Следит, значит. Ну, пусть следит. Ты без меня из дома не выходи. И Егорку одного не оставляй.
– Думаешь, он что-то сделает?
– Всякое бывает. Люди, когда припирает, на глупости решаются. Будем осторожны.
День прошёл в хлопотах. Мы съездили к нотариусу, оформили документы, потом заехали в усадьбу – нужно было подписать бумаги по поставке стройматериалов. Я постепенно вникала в дела, знакомилась с людьми, и это отвлекало от тревожных мыслей.
Вечером, когда мы вернулись, у калитки стояла знакомая машина. Денис. Он вышел, когда мы подъехали, и направился к нам. Отец вышел первым, встал перед ним.
– Чего надо?
– Поговорить с Леной, – Денис выглядел неважно: небритый, глаза красные, мятый. – Без свидетелей.
– Нечего вам без свидетелей, – отец не двинулся с места.
– Пап, я сама, – я вылезла из уазика, взяла Егора на руки, чтобы он был при мне. – Говори, Денис. Только быстро.
Он посмотрел на сына, шагнул ближе.
– Лен, я заявление забрал. Из суда. Не буду судиться.
Я опешила.
– С чего вдруг?
Он опустил глаза.
– Понял, что проиграю. Мне адвокат сказал: с вашими свидетелями и записями у меня шансов нет. И потом… – он поднял взгляд, и мне показалось, что в глазах у него слёзы. – Я правда всё понял. Был дураком. Прости, если сможешь.
Я молчала. Егорка крутился у меня на руках, тянулся к отцу. Денис шагнул было, но я отступила.
– Не надо, – сказала я. – Спасибо, что не будешь судиться. Это правильно. Но между нами всё кончено.
– А сын? – голос его дрогнул. – Я могу его видеть?
Я посмотрела на отца. Тот кивнул чуть заметно.
– Можешь, – ответила я. – По договорённости. Но не сейчас. Не сегодня. Позже.
Денис кивнул, развернулся и пошёл к машине. Уехал, даже не оглянувшись.
Мы зашли в дом. Я опустила Егора на пол, села на лавку. Руки тряслись.
– Всё правильно, доча, – сказал отец. – Правильно.
Я обняла его и разрыдалась. То ли от облегчения, то ли от жалости, то ли просто от усталости. А Егорка подошёл и ткнулся головой мне в колени, будто хотел утешить.
За окном темнело. Впереди была ночь, а за ней – новая жизнь. Без Дениса. Зато с папой, с сыном и с делом, которое мне предстояло поднять.
Прошло полгода.
Я сидела на веранде усадьбы и смотрела, как Егорка бегает по дорожкам парка за бабочками. Июльское солнце припекало, пахло скошенной травой и цветами. Совсем не верилось, что ещё полгода назад я стояла на морозе с чемоданом и не знала, куда идти.
Усадьба преобразилась. Мы открыли первый сезон в июне – и, к моему удивлению, люди поехали. Свадьбы, корпоративы, просто туристы на выходные. Я сама встречала гостей, решала вопросы с персоналом, училась вести бухгалтерию. Отец помогал, но всё чаще говорил:
– Ты теперь хозяйка, доча. Тебе и решать.
Я входила во вкус. Оказалось, что работать на себя – это совсем другое, чем сидеть дома и ждать, когда муж кинет денег на памперсы. Я чувствовала себя нужной, сильной, самостоятельной.
Денис звонил редко. Иногда присылал эсэмэски с вопросами о сыне, иногда просил разрешения приехать. Пару раз я разрешала – он приезжал, играл с Егоркой в парке, сидел на веранде, пил чай. Выглядел он плохо: похудел, осунулся, под глазами мешки.
– Как дела? – спросила я как-то, глядя, как он возится с сыном на качелях.
– Нормально, – пожал плечами. – Бизнес продал. Долги раздал. Осталось немного, на жизнь хватит.
– А квартира?
– Пришлось продать. – Он отвернулся. – Всё ушло на расчёты с кредиторами. Снимаю теперь комнату.
Я молчала. Жалости не было – была усталость. Столько всего случилось, что его проблемы уже казались далёкими и чужими.
– Лен, – вдруг сказал он, подходя ближе. – Я тут подумал… Может, попробуем сначала? Я другой стал. Правда.
Я покачала головой.
– Нет, Денис.
– Почему? – В голосе его прорезалось знакомое раздражение. – Из-за папаши твоего? Из-за денег? Думаешь, я теперь нищий, и ты меня за человека не считаешь?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
– Дело не в деньгах. Дело в тебе. Ты меня выгнал. Ты орал, что я нищая и бесполезная. Ты хотел отсудить у меня сына. И теперь, когда у тебя ничего нет, ты приползаешь и просишь «попробовать сначала»? Что изменилось?
Он молчал.
– Ты не меня любил, Денис. Ты любил удобство. Сначала удобную жену, которая сидит дома и не мешает. Потом – богатую наследницу. А когда ничего этого не стало – тебе просто страшно одному. Но я не обязана тебя спасать.
Он сжал губы, развернулся и пошёл к машине. Старой, дешёвой, не чета прежнему джипу. Уехал, даже не попрощавшись с сыном. Егорка посмотрел вслед, подошёл ко мне, взял за руку.
– Мама, а папа ещё приедет?
– Приедет, сынок, – ответила я. – Если захочет.
Но он больше не приезжал.
Осенью мы с отцом окончательно оформили все документы. Я стала полноправной владелицей усадьбы и земельных участков. Отец перевёл на меня счета в банке. Суммы, которые я увидела в выписках, заставили меня сесть на стул.
– Пап, это же… это же очень много.
– Много, – согласился он. – Теперь твоя задача – не потерять, а приумножить. Для Егора. И для себя.
Я обняла его. Он пах деревом, землёй и немного табаком – всё такой же, как в детстве. Только седой совсем.
– Спасибо, пап.
– Не за что, доча. Ты у меня молодец. Я горжусь.
В ноябре мы поехали в город – нужно было подписать документы в суде о расторжении брака. Денис пришёл туда же. Мы встретились в коридоре, он кивнул, я кивнула в ответ. Судья зачитала решение быстро: брак расторгнут, сын остаётся с матерью, алименты в твёрдой денежной сумме, учитывая доходы отца.
Денис даже не спорил.
После суда он догнал меня на улице.
– Лена, постой.
Я обернулась.
– Можно я иногда буду приезжать? К Егору? Не часто, но… он же мой сын.
Я смотрела на него. Усталый, постаревший, неуверенный. Ни следа от прежнего наглого Дениса, который орал на меня в прихожей.
– Можно, – сказала я. – Но предупреждай заранее. И без скандалов.
– Без скандалов, – пообещал он. – Спасибо.
Мы разошлись в разные стороны. Я села в машину – новую, купленную недавно, удобную, безопасную для Егора. Включила зажигание и долго сидела, глядя в одну точку.
Вот и всё. Финал.
Дома, в деревне, нас ждал отец. Накрыл стол, поставил самовар, напёк пирогов. Егорка сразу побежал к нему, забрался на колени, затараторил про то, как мы ездили в город, какие там большие дома и много машин. Отец слушал, кивал, поглядывал на меня.
– Всё хорошо, доча?
– Всё хорошо, пап.
Вечером, когда Егорка уснул, мы сидели на крыльце. Осень уже вступила в свои права, пахло прелыми листьями и дымом. Где-то вдалеке лаяли собаки, светились окна соседних домов.
– Не жалеешь? – спросил отец.
– О чём?
– Что ушла от него. Что не простила.
Я задумалась.
– Нет, пап. Не жалею. Он сам выбрал. И потом, если бы я осталась, я бы никогда не узнала, что ты… что мы… что я сама могу. Я бы так и жила в тени, считая себя никчёмной.
Отец кивнул.
– Это главное. Не место красит человека, а человек место. Ты теперь знаешь себе цену. И внук мой будет знать.
Я положила голову ему на плечо.
– Спасибо, пап. За всё.
– Иди спать, доча. Завтра дел много.
Я поцеловала его и ушла в дом. Перед сном заглянула к Егорке – он спал, раскинув руки, посапывал. Поправила одеяло, постояла минуту.
Тихо. Спокойно. Дома.
В окно светила луна, заливая комнату серебристым светом. Завтра будет новый день. Новые заботы, новые радости. И я знала, что справлюсь.
Потому что теперь я не одна. Со мной папа, сын, любимое дело. И целая жизнь впереди.