Я смотрела на Лиду и понимала: ещё немного, и мою подругу можно будет сдавать в утиль. Или в санаторий для душевнобольных, что, в сущности, сейчас было одним и тем же. Она сидела за кухонным столом, обхватив чашку с остывшим чаем обеими ладонями, и вздрагивала каждый раз, когда её трехлетний Тёма в соседней комнате ронял кубик на пол.
— Она опять приходила, — тихо сказала Лида, не поднимая глаз. — Сказала, что напишет в опеку. Что я морю ребенка голодом, поэтому он у меня постоянно орет. А он не орет, Рин! Он просто смеялся, когда мультик смотрел.
Снизу раздался глухой, тяжелый удар. Бум. Словно кто-то огромный ударил в потолок кувалдой. Лида сжалась, втянув голову в плечи.
— Это швабра, — пояснила она мертвым голосом. — Зоя Петровна считает, что мы слишком громко дышим.
Я знала эту Зою Петровну. Женщина неопределенного возраста — то ли шестьдесят, то ли вечность, с перманентно поджатыми губами и взглядом, которым можно резать стекло. Она въехала в «двушку» под Лидой полгода назад и превратила жизнь моей подруги в ад. Звукоизоляция в наших панельках, конечно, символическая, но соседка снизу обладала слухом летучей мыши и характером тюремного надзирателя.
— Так, — я решительно отодвинула от Лиды кружку. — Хватит дрожать. Опека к тебе не придет, у тебя дома чище, чем в операционной, а в холодильнике продуктов на роту солдат.
— Она их вызовет, Рин. Она умеет писать жалобы. Она сказала, что слышит, как я его бью. Представляешь? Я! Тёму!
Ситуация выходила скверной. Оправдываться перед органами опеки — удовольствие ниже среднего, даже если ты святая. Нервы вымотают знатно.
— Не рой другому яму — сам в неё попадешь, — задумчиво произнесла я, глядя на линолеум, который, видимо, и был проводником всех бед. — Лид, мы пойдем другим путем. Юридически грамотным и психологически выверенным.
Лида шмыгнула носом:
— Подадим в суд?
— Хуже. Мы о ней позаботимся.
План созрел у меня мгновенно. Я работаю администратором в частной клинике, и насмотрелась на разные типы человеческих реакций. Зоя Петровна была классическим агрессором. Агрессоры теряются, когда не встречают сопротивления, а натыкаются на ватную, липкую заботу.
На следующий день мы начали операцию «Тихая гавань». Для начала я заставила Лиду купить толстый ковролин на войлочной основе. Застелили всё: детскую, коридор, даже кухню. Это был наш юридический щит: мы приняли меры по шумоизоляции.
Вечером Тёма пробежал по коридору. Снизу тут же раздалось знакомое: «Бум! Бум! Бум!». А потом истеричный вопль через вентиляцию: «Угомоните своего выродка!».
Лида побледнела и потянулась за валерьянкой.
— Стоп, — я перехватила её руку. — Твой выход. Звони в полицию.
— Зачем?
— Говори слово в слово: «Здравствуйте, я очень переживаю за одинокую пожилую соседку снизу. Она кричит, бьет в потолок, ей явно плохо, возможно, приступ, галлюцинации. Она слышит шум там, где его нет. Приезжайте, помогите человеку».
Участковый приехал через сорок минут. Молодой, уставший парень. Он зашел к нам, увидел ковролин, в который ноги проваливались по щиколотку, увидел Тёму, который тихо рисовал фломастерами. В квартире стояла тишина.
— Жалоба на шум? — уточнил он.
— Нет, что вы, — я сделала самые честные глаза. — Мы переживаем за Зою Петровну. У нас тихо, ковры везде, ребенок спит почти (Тёма в этот момент очень кстати зевнул). А она там снизу так кричала, так стучала... Вдруг у неё белая горячка? Или давление? Страшно за бабушку.
Участковый спустился вниз. Через открытую форточку мы слышали, как Зоя Петровна визжала, доказывая, что наверху «стадо слонов». Но аргумент в виде толстого ковра и тишины, который видел полицейский своими глазами, сработал против неё. Он ушел, посоветовав ей пить успокоительное и не отвлекать органы по пустякам.
Это была первая победа, но война только начиналась.
Зоя Петровна затаилась. Неделю было тихо. Лида даже начала улыбаться. Но потом началось странное. Соседка перестала стучать. Она начала включать музыку. Похоронный марш. Громко. Ровно в разрешенные законом часы — с 9 утра до 19 вечера.
Лида звонила мне в слезах:
— Рин, я схожу с ума. Тёма боится, он спрашивает, почему дядя так страшно играет.
Я примчалась после работы. В квартире действительно стоял гул, от которого вибрировали стекла. Шопен, конечно, гений, но не в панельном доме на повторе.
— Идем, — сказала я.
— Куда? К ней? Она не откроет.
— Мы не к ней. Мы на чердак. Точнее, на крышу ментального давления.
Я знала, что Зоя Петровна суеверна. Как-то раз, столкнувшись с ней у подъезда, я заметила, как она шарахнулась от черной кошки и трижды сплюнула. Это была её ахиллесова пята.
Вечером, когда музыка стихла, мы с Лидой спустились вниз и приклеили на дверь Зои Петровны странный знак, распечатанный на принтере. Просто геометрическая фигура — круг, в нем треугольник и какие-то закорючки. Ничего не значащая ерунда.
А на утро, когда Зоя Петровна вышла в магазин, я, подкараулив её у подъезда (я специально взяла отгул), с ужасом в голосе спросила у консьержки, громко, чтобы слышала соседка:
— Нина Ивановна, а вы не знаете, кто жил в 15-й квартире до Зои Петровны?
— А что? — удивилась консьержка.
— Да говорят, там энергетика жуткая. Прежний жилец, говорят, черной магией увлекался. Кто туда въезжает и начинает злобиться — у того волосы выпадать начинают и деньги пропадать. Прям проклятое место.
Зоя Петровна замедлила шаг, уши её буквально развернулись в нашу сторону. Я добавила шепотом, но достаточно внятно:
— Я слышала, вчера там опять музыка играла... Как на похоронах. Это плохой знак. Дом как будто сам себя отпевает.
Соседка пулей вылетела из подъезда.
Два дня музыки не было. Лида радовалась, но я чувствовала — это затишье перед бурей. И я оказалась права. Зоя Петровна не сдалась. Она решила пойти ва-банк.
В субботу утром к Лиде пришла комиссия из Жилищной инспекции.
— Поступил сигнал, — сухо сказала женщина с папкой. — О незаконной перепланировке. Соседка снизу утверждает, что вы снесли несущую стену, из-за чего у неё пошли трещины по потолку.
Лида онемела. Никаких стен она, разумеется, не сносила. Квартира была в первозданном виде, как её сдали строители в 80-м году.
— Проходите, смотрите, — Лида широким жестом пригласила инспекторов.
Они прошли, осмотрели всё, пожали плечами.
— Ложный вызов. Извините за беспокойство.
— Подождите! — вдруг осенило меня. Я как раз пила чай у подруги. — А вы не хотите проверить квартиру заявителя?
— Зачем? — устало спросил инспектор.
— Ну как же... Она жалуется на трещины. Говорит, что потолок падает. Вдруг там действительно аварийная ситуация? Вы обязаны зафиксировать, если есть угроза обрушения.
Инспекторы переглянулись. Логика в моих словах была железная. Если есть жалоба на трещины — надо смотреть трещины.
Мы спустились всей делегацией. Зоя Петровна открыла дверь с торжествующей ухмылкой, ожидая увидеть Лиду в наручниках (ну или хотя бы со штрафом). Но увидев инспекторов, она почему-то побледнела и попыталась закрыть дверь.
— У меня все в порядке, это у них...
— Гражданка, — строго сказал инспектор, выставляя ногу в проем. — Вы подали официальную жалобу на угрозу целостности конструкции дома. Мы обязаны осмотреть ваш потолок.
Зоя Петровна сопротивлялась как львица, но против государственных служащих не попрешь. Они вошли.
И тут случилось то, чего не ожидала даже я.
В квартире Зои Петровны действительно не было стены. Только не той, про которую она врала. Она снесла перегородку между кухней и комнатой, превратив «хрущевку» в модную студию. Но самое страшное — она вырубила вентиляционный короб, чтобы поставить туда холодильник.
— Та-а-ак, — протянул инспектор, глядя на то место, где должна быть общедомовая вентиляция. — А вот это уже интересно.
Лицо Зои Петровны пошло красными пятнами.
— Это так и было! — взвизгнула она.
— Не врите, — спокойно ответил инспектор, доставая план БТИ. — Вот план. Короб должен быть здесь. Вы нарушили систему вентиляции всего стояка. И несущая балка над проемом... Вы её что, подпилили?
Оказалось, что в своем стремлении к евроремонту Зоя Петровна не только лишила соседей снизу вытяжки, но и ослабила конструкцию, убрав часть арматуры.
— Значит так, — вынес вердикт инспектор. — Штраф. И предписание: вернуть всё в исходное состояние в течение месяца. Иначе — суд и выселение с продажей квартиры с торгов.
Зоя Петровна стояла, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Её оружие — жалобы и законы — развернулось и ударило её прямо в лоб.
— А насчет трещин... — добавил инспектор, глядя на идеально ровный, но незаконный потолок. — Трещин нет. За ложный вызов тоже придется ответить.
Следующие две недели в квартире снизу стоял грохот. Но это был не стук швабры. Это рабочие восстанавливали вентиляционный короб и возводили стену обратно. Зоя Петровна ходила чернее тучи. Денег этот «обратный ремонт» стоил колоссальных.
А через месяц Лида позвонила мне, захлебываясь от восторга:
— Рин! Ты не поверишь!
— Что, опять музыку включила?
— Нет! Она съезжает! Я видела, как она выносила коробки. И риелтор приходил!
Оказалось, что после восстановления стены кухня стала крохотной, холодильник ставить было некуда, а штрафы и ремонт сожрали все сбережения. К тому же, слава «сумасшедшей бабки, которая сама на себя вызвала жилинспекцию», разлетелась по двору мгновенно. Соседи ехидно интересовались, как там её «евростудия».
Зоя Петровна не выдержала позора и финансового краха. Она продала квартиру и уехала куда-то в пригород, в частный дом. Надеюсь, там нет соседей сверху, кроме птиц.
А в квартиру въехала молодая пара со спаниелем. Собака иногда лает, а Тёма роняет машинки. Но когда они встречаются в подъезде, то просто улыбаются друг другу.
Я сидела у Лиды на кухне, мы пили чай с вишневым пирогом. Тёма гонял по ковролину (который мы так и не убрали, уютно же) грузовик.
— Знаешь, — сказала Лида, отрезая мне огромный кусок. — Я поняла одну вещь.
— Какую?
— Добро должно быть не только с кулаками, но и с хорошим знанием Жилищного кодекса. И с умной подругой.
Я рассмеялась. В этом и была вся соль. Мы не стали опускаться до её уровня, не стучали в ответ и не резали провода. Мы просто позволили ей самой запутаться в собственной злобе и хитрости. Как говорится, за что боролась, на то и напоролась.
— Ешь, — подвинула я тарелку. — А то похудела со своей войной, ветром сдует.
За окном шел обычный дождь, в соседних окнах загорался свет, и жизнь, такая простая и сложная одновременно, шла своим чередом. Без пафоса, без великих драм, но с маленькими, такими важными победами.