Шагнул вперёд, ударил его в горло ребром ладони. Несильно, чтобы лишить голоса, не убить. Он захрипел, схватился за шею.
— Что там? — голос Черепа из прихожей.
Я шагнул к двери и встал так, чтобы меня было видно.
— Здесь, — сказал я спокойно, — гостей встречаю.
Четверо в прихожей замерли. Фонарь в руке Прыща дёрнулся, луч запрыгал по стенам.
— Ты кто? — рявкнул Череп, поднимая пистолет.
— Хозяин дома. А вы – незваные гости.
Камера на шкафу записывала. Красный огонёк моргал в темноте. Диктофон в кармане писал каждое слово.
Череп сделал шаг вперёд.
— Слышь, мужик, мы за деньгами пришли. Двести тысяч. Отдай по-хорошему, уйдём. Не отдашь – пожалеешь.
Я смотрел на него. Коренастый, злой, уверенный. Привык, что все боятся. Привык побеждать страхом.
— Какие деньги? – спросил я.
— Не тупи, — Череп шагнул ещё ближе. — Вся деревня знает, ты из-за границы привёз. Двести тысяч. В коробке, под половицей. Давай, показывай.
Диктофон записывал. Вымогательство, угрозы, проникновение со взломом.
— Нет никаких денег, — сказал я. — Это была приманка.
Пауза. Череп моргнул.
— Чё?
— Приманка. Чтобы вы пришли. Чтобы записать всё, что вы делаете. Камера там, на шкафу. Диктофон у меня в кармане. Взлом, угрозы, вымогательство. Лет семь точно дадут.
Череп обернулся, увидел красный огонёк камеры. Лицо исказилось, и он грязно выругался, затем вскинул пистолет, выстрелил. Грохот в тесной прихожей оглушил. Пуля попала в шкаф, камера качнулась, но продолжила снимать.
Я не стал ждать второго выстрела. В момент, когда Череп стрелял, я рванулся вперёд. Три шага, и я был рядом. Левой рукой перехватил его запястье с пистолетом. Вывернул. Хруст. Сустав вывихнулся. Череп заорал. Пистолет упал на пол. Гнедой рванулся вперёд с обрезом. Я ударил Черепа ногой в грудь. Тот отлетел. Врезался в Прыща. Оба упали. Гнедой поднял обрез. Целился.
Я нырнул вниз, схватил со стола тяжёлую глиняную миску, швырнул. Миска попала Гнедому в лицо. Он дёрнулся, обрез выстрелил в потолок. Штукатурка посыпалась. Я был уже рядом. Удар локтем в челюсть. Гнедой захрипел. Кровь брызнула. Обрез выпал. Я подобрал, отбросил в угол. Мыза с монтировкой замахнулся сбоку. Я увернулся, подставил ногу. Он споткнулся, полетел вперёд. Удар коленом в живот. Мыза согнулся, взвыл. Прыщ поднялся, выхватил нож. Ткнул вперёд, неуклюже, широко. Я отступил, нож прошёл мимо. Схватил его за запястье, дёрнул на себя. Прыщ потерял равновесие. Удар головой в переносицу. Хруст. Он рухнул. Хват, которого я ударил первым, поднялся на четвереньки. Я подошёл, пнул его в бок. Он скорчился, завыл.
Всё заняло секунд двадцать, может, тридцать. Пятеро лежали на полу. Кто стонал, кто хрипел, кто молчал. Череп держался за вывихнутую руку, лицо белое от боли.
Я подобрал пистолет, ПМ, потёртый, старый. Проверил магазин, четыре патрона. Сунул за пояс.
Камера на шкафу продолжала снимать. Угол сбился после выстрела, но записывала.
Я достал из-под стола верёвку, заготовил заранее. Начал вязать. Руки за спину, ноги стянуть. Череп, Гнедой, Мыза, Прыщ, Хват. Пятеро связанных, пятеро побеждённых.
Череп смотрел на меня с ненавистью.
— Ты труп, — прохрипел он. — У меня связи по всей области. Найдут тебя, найдут твою старуху.
Я присел перед ним.
— Артём, — сказал я тихо, — ты не понял. Твои связи сейчас сами спасаются. Когда приедут из области, они вскроют всю схему. Участковый твой первым тебя сдаст, лишь бы срок не получить. Так что забудь про связи.
Он сплюнул в сторону.
Я встал, прошёл к камере и снял её со шкафа. Перемотал запись, проверил. Всё снято. Как вламывались, как угрожали, как достали оружие. Диктофон тоже проверил. Чётко, ясно. «Мы за деньгами пришли. 200 тысяч. Отдай по-хорошему, уйдём. Не отдашь, пожалеешь». Доказательства.
Я посмотрел на часы. Четыре утра. До рассвета два часа.
Вышел на крыльцо, закурил. Мороз кусал лицо, но я не замечал. Адреналин ещё бурлил в крови. Пятеро. Связаны. Взлом. Угрозы. Вооружённое нападение. Статьи серьёзные.
Но один не пришёл. Сутяга.
Я вернулся в дом, подошёл к Черепу.
— Где Сутягин?
Череп молчал.
Я наступил ему на вывихнутую руку. Он взвыл.
— Где?
— На базе. Остался. Охранять.
Значит, шестой на карьере. Нужно будет брать отдельно.
Я отошёл, сел на стул. Закурил ещё одну. Ждал рассвета.
Около шести позвонил Серёге.
— Есть пятеро. Связаны. Лежат у меня дома. Взлом, нападение, оружие. Всё на видео.
— Еду. — Голос Серёги. — Два часа.
Я положил трубку. Два часа. Можно подождать.
Вернулся в дом. Бандиты лежали тихо. Прыщ всхлипывал, Гнедой хрипел. Видимо, я сломал ему что-то. Череп молчал, смотрел в потолок. Я сел, ждал.
Рассвет пришёл серый, холодный. Солнца не было, только тусклый свет за облаками.
Около восьми на дороге появились машины. Два УАЗика, серые, милицейские. Остановились у калитки. Из первого вышел Серёга. Повыше, пошире, чем помнил. Седой на висках, но глаза живые. За ним четверо оперативников в чёрных куртках, с автоматами.
Я вышел на крыльцо.
— Тишина! — Серёга обнял меня. — Живой, *чёрт*!
— Живой. Они внутри.
Оперативники зашли в дом. Через минуту вывели бандитов, всех пятерых, в наручниках. Лица злые, опухшие.
Серёга осмотрел записи, видео.
— Чисто сработал, — сказал он. — Как старые времена.
— Есть ещё один. Сутягин. На базе. В карьере.
Серёга кивнул.
— Возьмём. Адрес знаешь?
Я объяснил. Серёга отправил двоих оперативников. Бандитов посадили в УАЗик, увезли.
Я стоял на крыльце, смотрел им вслед. Деревня просыпалась. Из домов выглядывали люди. Старики, бабы. Смотрели, не веря.
Дед Петро вышел к калитке, снял шапку.
— Родька, это правда? Забрали их?
— Правда, дядь Петро. Навсегда.
Он перекрестился.
Серёга подошёл.
— Поехали со мной в Вологду. Оформим протокол, показания.
Я кивнул.
— Только матери позвоню.
Зашёл в дом, набрал номер тёти Клавы.
— Мам, это я. Всё закончилось. Их забрали. Можешь возвращаться.
Она плакала в трубку. Я слушал и чувствовал странную пустоту. Ни радость, ни облегчение. Просто пустоту.
Сел в УАЗик, поехали. По дороге Серёга рассказал.
— Участкового вашего, Пыжикова, тоже возьмём. На него показания уже есть. Сядет.
Я кивнул.
— А остальные? У Черепа, говорят, связи по всей области.
Серёга усмехнулся.
— Связи – это когда всё тихо. Когда шум, каждый сам за себя. Они его сдадут быстрее, чем он успеет рот открыть.
В Вологде меня допрашивали четыре часа. Следователь, женщина, строгая, въедливая, записывала каждое слово. Я рассказал всё. Как вернулся, как узнал про банду, как собрал доказательства.
К вечеру закончили.
— Спасибо, — сказала следователь. — Редко видим такую доказательную базу. Обычно слова против слов. А тут видео, аудио, свидетели. Дело железное.
— Сколько им дадут?
— Череп лет 10–12, рецидивист. Остальные от пяти до восьми. Участковому лет пять за попустительство.
Я кивнул. Достаточно.
Серёга отвёз меня обратно в деревню. По дороге молчали. Потом он сказал.
— Родя, что теперь делать будешь?
— Не знаю. Поживу с матерью. Отдохну.
— Если хочешь, у нас в управлении всегда нужны люди. Опыт, голова.
Я покачал головой.
— Спасибо, Серёга, но я навоевался. Хочу просто жить.
Он кивнул, понимая. Высадил меня у дома.
Мать ждала на крыльце. Маленькая, седая, в платке. Увидела меня, побежала навстречу, обняла.
— Сынок, вернулся.
— Вернулся, мам. Теперь навсегда.
Три дня прошли тихо. Деревня отходила от шока. Старики выходили на улицу, здоровались, улыбались. Впервые за три года улыбались. Дед Петро принёс бутылку самогона, сидели до ночи, вспоминали отца. Нина Егоровна испекла пирогов, принесла с поклоном. Василий Трофимович подарил охотничьи лыжи, крепкие, берёзовые.
Я помогал матери по хозяйству. Чинил забор, колол дрова, чистил снег. Работа простая, понятная. Руки делают, голова отдыхает.
Ночами не спал. Лежал, смотрел в потолок. Слушал, как трещит печь, как мать ворочается за стеной. Война не отпускала. Каждый шорох – и рука тянется к ножу. Каждая тень за окном – и сердце ускоряется.
На четвёртый день позвонил Серёга.
— Родя, новости. Сутягина взяли. Сам сдался в Вологде. Испугался, когда узнал, что остальных повязали.
— Хорошо.
— Но есть проблема.
Я напрягся.
— Какая?
— Череп в СИЗО дал показания. Назвал имена всех, кто с ним работал. Там не только эти шестеро, ещё человек десять по району. Мы начали зачистку.
— И?
— Часть ушла в подполье. Знают, что мы на хвосте. Могут попытаться отомстить.
Я молчал.
— Родя, будь осторожен. У Черепа братва по всей области. Кто-то может решить, что ты опасен.
— Понял.
Повесил трубку.
Вечером того же дня первый знак. Я сидел на кухне, чинил ручку топора. Мать готовила ужин. За окном темнело. Собака на окраине залаяла, потом замолкла. Я поднял голову, прислушался. Тишина. Слишком тихая.
Встал, подошёл к окну, выглянул краем. Темно, только луна серебрит снег. Потом движение. Тень у забора. Человеческая фигура.
Я отошёл от окна, тихо прошёл в прихожую. Взял куртку, сунул в карман нож. Вышел на крыльцо. Мороз кусал лицо. Я стоял неподвижно, смотрел в темноту.
— Знаю, что ты там, — сказал я негромко. — Выходи.
Пауза. Потом шаги по снегу. Из-за угла сарая вышел человек. Мужчина лет тридцати пяти. Худой, небритый, в старой куртке. В руке нож, длинный, блестит в лунном свете.
— Ты Чуланов? — спросил он хрипло.
— Я.
— Из-за тебя моего кореша забрали. Черепа. Мы с ним вместе росли.
Я смотрел на него спокойно. Нервный, злой, пьяный, судя по движениям. Непрофессионал. Опасен, но предсказуем.
— Он сам себя забрал, — сказал я. — Когда начал со стариков дань собирать.
Мужчина сплюнул.
— Мне плевать на стариков. Череп свой. А ты его сдал, значит, ответишь.
Он рванулся вперёд. Нож блеснул, полоснул в воздух. Я отшатнулся. Лезвие прошло в сантиметре от груди. Он ткнул снова, сверху вниз, в живот. Я перехватил его запястье левой рукой, дёрнул на себя. Он налетел на меня, потерял равновесие. Удар коленом в живот, удар локтем в затылок. Он рухнул на снег, нож выпал. Я подобрал нож, отбросил в сторону, наступил ему на спину.
— Передай всем, кто захочет за Черепа заступиться, — сказал я тихо. — Следующему повезёт меньше.
Он захрипел, закашлялся. Я снял ногу, отступил.
— Ползи отсюда.
Он поднялся на четвереньки, пополз к дороге. Через минуту растворился в темноте.
Я вернулся в дом. Мать стояла у печи, лицо белое.
— Родя, кто это был?
— Никто, мам, пьяный, заблудился.
Она не поверила, но спорить не стала.
На следующий день я позвонил Серёге.
— Ночью приходил гость с ножом, друг Черепа, видимо.
— Ты в порядке?
— В порядке, а он — нет.
— Родя, это серьёзно. Если они начнут мстить...
— Знаю. Но сбегать я не собираюсь.
— Ладно, но если что, звони сразу.
Я повесил трубку. Справлюсь. Справлялся 20 лет.
Следующие три дня прошли спокойно. Я ходил по деревне, смотрел, нет ли чужих. Всё тихо.
На четвёртый день звонок от Серёги.
— Родя, плохие новости. В районе собирается компания. Друзья Черепа. Человек 6–7. Хотят приехать в деревню разобраться.
— Когда?
— Не знаю точно. Может завтра, может через неделю. Но приедут точно.
Я молчал. Думал.
— Серёга, у меня предложение. Пусть приедут. Я их встречу. Ты рядом, с группой захвата. Возьмём всех разом.
Пауза.
— Родя, это опасно. Их шесть-семь человек, вооружённые.
— Справлюсь. Нужна только подстраховка.
Он вздохнул.
— Ладно. Как узнаешь, что едут, звони. Буду готов.
Я положил трубку. Теперь ждать.
Ожидание затянулось на пять дней. Каждую ночь я сидел у окна, смотрел на дорогу. Каждый день обходил деревню, проверял. Мать нервничала, видела, что я не сплю, не ем толком, но молчала.
На шестой день информация. Пришёл дед Петро, лицо встревоженное.
— Родька, слыхал краем уха, в райцентре компания собирается. Говорят, приедут сегодня вечером, шестеро или семеро, на двух машинах.
Я кивнул.
— Спасибо, дядь Петро, иди домой, сиди тихо.
Он ушёл, я позвонил Серёге.
— Сегодня вечером, шесть-семь человек, две машины.
— Понял, выезжаю, буду через три часа. Держись, Тишина.
Я положил трубку. Мать отвёз к тёте Клаве в третий раз за две недели. Она плакала всю дорогу.
— Сынок, вернись живым.
— Вернусь, мам, обещаю.
Вернулся домой к вечеру. Всё приготовил. Камера, диктофон, нож, пистолет. Тот самый ПМ Черепа, который забрал при задержании. Четыре патрона. Серёга должен приехать через два часа. Но я чувствовал, времени нет. Они приедут раньше.
И я оказался прав.
Около восьми вечера на дороге показались огни. Две машины: «Нива» и «Газель». Остановились у околицы. Из них высыпали люди, шестеро, в тёмных куртках, с битами и монтировками. Один с обрезом.
Я смотрел из окна. Серёги ещё нет. Значит, придётся справляться самому.
Они двинулись к моему дому, шли не таясь, уверенно. Знали, что в деревне только старики и бабы. Не ожидали сопротивления.
Я вышел на крыльцо.
— Добрый вечер, — сказал я громко. — Ищете кого?
Они остановились. Передний, здоровый, бритый, в кожанке, оскалился.
— Чуланов? Ты?
— Я.
— Мы за Черепа пришли. Он наш кореш был. Ты его сдал, теперь ответишь.
Я смотрел на них. Шестеро. Биты, монтировки, обрез. Против меня ПМ с четырьмя патронами и нож. Плохие шансы. Но бывало и хуже.
— Можем по-хорошему, — сказал здоровый. — Отдай нам пятьдесят тысяч, и разойдёмся. Нет – сожжём дом вместе с тобой.
Я покачал головой.
— Не отдам.
Здоровый с колеса шире.
— Тогда хуже для тебя.
Он шагнул вперёд. В этот момент за их спинами появились огни, фары, синие проблески мигалок. Два УАЗика, визг тормозов. Из машин выскочили люди в чёрном, с автоматами.
— Милиция! — голос Серёги. — Всем на землю! Руки за голову!
Бандиты замерли. Здоровый обернулся, увидел автоматы и медленно опустился на колени. Остальные тоже. Один, тот, что с обрезом, попытался бежать. Оперативник догнал, сбил с ног, надел наручники.
Серёга подошёл ко мне, хлопнул по плечу.
— Успели?
— Успели, — согласился я. — Чуть-чуть.
Он усмехнулся.
— Ты всегда был везучим, Тишина.
Бандитов погрузили в машины, увезли. Деревня осталась тихой, только собаки лаяли вдалеке.
Я стоял на крыльце, смотрел им вслед. Двенадцать человек за две недели. Неплохой результат.
Но это ещё не конец, я чувствовал.
Два дня тишины, потом звонок.
— Родя, — голос Серёги напряжённый. — Есть проблема.
— Какая?
— Двое из тех, кого взяли вчера, сбежали при конвоировании. Охрана облажалась.
Я сжал трубку.
— Кто?
— Братья Топорковы, Степан и Фёдор. Говорят, они особо злые. Степан сидел за убийство, вышел по УДО год назад. Фёдор за разбой.
— И что они могут сделать?
— Они знают, где живёт твоя мать. Адрес был в показаниях.
Холод пробежал по спине.
— Она у тёти Клавы, в Осиновке.
— Они могут знать и это. Вся деревня знала, куда ты её отвозил.
Я бросил трубку, рванул к двери. Мотоцикл завёлся с третьего раза. Газ до упора, по зимней дороге, 15 километров. Сердце стучало, как бешеное. В голове одна мысль – успеть.
Дорога петляла между полями, снег летел из-под колёс. Мотоцикл трясло на ухабах, но я не сбавлял.
Осиновка показалась через 20 минут. Маленькая деревня, 10 домов. Дом тёти Клавы на окраине, у леса. У дома стояла машина. «Нива», грязная, с разбитым бампером. Они здесь.
Я остановил мотоцикл за углом. Спрыгнул. Достал ПМ. Проверил. Четыре патрона. Подкрался к дому. Дверь приоткрыта. Изнутри голоса.
— Где она? Говори, бабка!
— Не знаю. Здесь никого нет.
Голос тёти Клавы. Дрожит.
Я шагнул к двери. Толкнул. В прихожей двое. Один держит тётю Клаву за воротник. Второй с ножом стоит у двери в комнату. Мать.
— Отпустите её, — сказал я, поднимая пистолет.
Они обернулись. Тот, что с ножом, здоровый, бритый, шрам на щеке. Степан, наверное. Второй помельче, с красной мордой. Фёдор.
— О, сам пришёл, — оскалился Степан. — Хорошо, значит, не придётся искать.
Он шагнул вперёд, выставил нож.
— Брось ствол, или бабку порежу.
Фёдор сжал воротник тёти Клавы. Она вскрикнула.
Я прицелился.
— Отпусти её, или стреляю.
Степан усмехнулся.
— Не выстрелишь, бабка на линии огня.
Он был прав. Тётя Клава стояла между мной и Фёдором. Я опустил пистолет.
— Чего вы хотите?
— Денег. Пятьдесят тысяч и машину. Нам свалить надо.
Я кивнул.
— Хорошо, деньги в доме, в Берёзовке. Отпустите её, и поедем.
Степан покачал головой.
— Не-а. Она едет с нами, как гарантия.
Он шагнул к двери в комнату, распахнул. Мать сидела на кровати, лицо белое. Увидела меня, вскрикнула.
— Родя!
Степан схватил её за руку, рванул к себе.
— Пойдём, бабуля, прокатимся.
Я смотрел на него.
— Ладно, — сказал я, — едем.
Они вывели мать и тётю Клаву во двор, посадили в «Ниву», мать сзади, тётя Клава рядом. Степан за руль, Фёдор на заднем сиденье, с ножом у горла матери.
— Садись вперёд, — приказал Степан мне, — и без фокусов.
Я сел. Пистолет за поясом, под курткой.
Поехали. Дорога обратно в Берёзовку, 15 километров. Время думать. Я смотрел в зеркало заднего вида. Фёдор держал нож у горла матери. Она сидела неподвижно, губы белые. Степан вёл машину, насвистывал, довольный.
— Значит, ты тот самый Чуланов, — сказал он, — который Черепа и пацанов сдал. Герой!
Я молчал.
— Я с Черепом десять лет знаком. Вместе срок мотали. Он свой, а ты на ментов работаешь.
Я продолжал молчать. Считал. Пять километров до Берёзовки. Ещё десять минут.
— Приедем, дашь бабки, и мы свалим. Бабку отпустим на околице, если будешь умным.
Я кивнул.
— Буду.
Десять минут прошли в тишине. Деревня показалась впереди. Тёмная. Только дым из труб.
Степан остановил машину у моего дома.
— Выходи. Неси деньги.
Я вышел, прошёл к дому, открыл дверь, включил свет. Денег у меня было три тысячи, не пятьдесят. Значит, нужен другой план.
Я достал из шкафа коробку, ту самую, про которую пустил слух, пустую. Положил туда газеты, сверху три тысячи рублей. Вышел с коробкой.
— Вот, пятьдесят тысяч.
Степан вылез из машины, подошёл, взял коробку, открыл.
— Что за...
Он не договорил. Я ударил его в горло, тем же приёмом, которым успокоил Хвата две недели назад. Степан захрипел, выронил коробку. Фёдор в машине дёрнулся, но я был быстрее. Рванул дверь, схватил его за руку с ножом, вывернул. Нож упал. Удар головой в лицо. Фёдор обмяк. Степан поднялся, бросился на меня. Я увернулся, ударил ногой под колено. Он упал, попытался встать. Я достал пистолет, направил ему в лицо.
— Лежи.
Он замер.
Мать выбралась из машины, бросилась ко мне.
— Родя!
— Всё нормально, мам, всё нормально.
Я связал Степана и Фёдора верёвкой, той же, которой вязал Черепа. Профессиональный узел, не развяжется. Потом позвонил Серёге.
— У меня ещё двое, братья Топорковы. Связаны, лежат во дворе.
— Родя, ты в порядке?
— В порядке, мать тоже. Еду.
Серёга приехал через час. Забрал Топорковых, увёз.
Я стоял на крыльце, смотрел им вслед. Четырнадцать человек за три недели.
Мать вышла, встала рядом.
— Сынок, это когда-нибудь закончится?
Я обнял её.
— Закончится, мам. Скоро.
Март пришёл с оттепелью. Снег почернел, дороги превратились в грязь. С крыш капало, воробьи галдели под окнами. Три месяца прошли с той ночи, когда я связал Топорковых. Три месяца тишины. Настоящей тишины. Не той, что перед бурей.
Серёга звонил каждую неделю. Рассказывал. Все под следствием. Четырнадцать человек. Плюс Пыжиков, участковый. Плюс ещё пятеро из райцентра, которых Череп сдал. Дело растёт.
— Когда суд?
— Назначили на 23 марта. Ты ключевой свидетель.
Я кивнул. Ждал.
23 марта поехал в Вологду. Мать осталась дома, теперь уже не боялась. Некого было бояться.
Здание областного суда серое, монументальное, с колоннами и гербом. Внутри запах бумаги, люди в форме и костюмах. Зал суда. Лавки для свидетелей. Скамья подсудимых.
На скамье четырнадцать человек. Череп, Гнедой, Прыщ, Мыза, Хват, Сутягин. Братья Топорковы. Ещё шестеро из той компании, что приехала мстить. Все в серых робах, лица серые. Череп похудел, осунулся. Смотрел в пол. Гнедой, с перевязанной челюстью. Я ему что-то сломал тогда. Прыщ с заплывшим глазом. Топорковы, злые, затравленные. Отдельно Пыжиков, бывший участковый, опустившийся, с трясущимися руками.
Судья, женщина лет шестидесяти, в мантии, с суровым лицом. Зачитывала обвинения долго, монотонно. Вымогательство, разбой, умышленное уничтожение имущества, незаконное хранение оружия, нанесение тяжких телесных, покушение на похищение. Статьи сыпались одна за другой.
Меня вызвали к трибуне. Я давал показания два часа. Рассказывал всё. Как вернулся, как узнал про банду, как собрал доказательства, как они вломились ночью, как братья Топорковы захватили мать. Показывал записи, видео, аудио. Судья смотрела, прокурор кивал. Защита пыталась оспаривать. Провокация, превышение самообороны. Но доказательства были железные.
Свидетели из деревни тоже выступали. Дед Петро показывал руку, криво сросшуюся после перелома. Нина Егоровна рассказывала про сожжённую баню. Мать про три года страха.
Суд длился три дня. На четвёртый приговор. Судья зачитывала долго. Я сидел, слушал.
— Зыков Артём Семёнович. 12 лет колонии строгого режима. Гнидых Павел Олегович. 9 лет. Пряхин Денис Сергеевич, 6 лет. Топорков Степан Игоревич, 11 лет.
Череп сидел неподвижно. Когда объявили приговор, только дёрнул щекой. Прыщ заплакал. Гнедой смотрел в пол. Пыжикову 5 лет за попустительство и взятки.
Когда их уводили, Череп обернулся, посмотрел на меня. Взгляд пустой, мёртвый. Ничего не сказал.
После суда Серёга проводил меня до выхода.
— Всё, Родя, закончилось. Они сядут надолго.
Я кивнул. Не радовался, не злорадствовал. Просто пустота.
— Что теперь? – спросил Серёга.
— Вернусь домой, к матери. Поживу спокойно.
— Если надумаешь работать, звони. Такие люди нужны.
Я покачал головой.
— Спасибо, но я навоевался.
Мы попрощались. Я сел в автобус, поехал домой.
Деревня встретила тишиной. Но не той, что была раньше. Испуганной, сжатой. Другой. Спокойной.
Мать ждала у калитки. Обняла.
— Сынок, ну что, всё?
— Всё, мам. Посадили. Надолго.
Она заплакала. От радости. Впервые за три года.
Вечером сидели за столом, пили чай. Мать смотрела на меня, долго, молча. Потом сказала.
— Родя, ты теперь останешься?
Я посмотрел на неё. Маленькая, седая, морщинистая. 68 лет страха и ожидания.
— Останусь, мам. Некуда больше ехать.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась.
Ночью я лежал на диване, смотрел в потолок. За окном выла весенняя метель, снег стучал в стекло. Снился Лёха. Стоял на тропе в Аргунском ущелье, смотрел. Не улыбался, не махал рукой, просто смотрел.
— Родя, — говорил он, — ты сделал то, что должен был. Теперь живи.
Я проснулся. За окном рассвет. Серый, холодный. Первый рассвет без войны.
Апрель. Снег сошёл, земля обнажилась. Чёрная, мокрая, пахнущая весной. Ручьи бежали по улицам, воробьи галдели под крышами. Деревня жила. Я помогал матери с огородом. Копал грядки, чинил забор, таскал воду. Работа простая, понятная. Руки делают, голова отдыхает.
Ночами ещё не спал толком, просыпался от каждого шороха, хватался за нож под подушкой. Война не отпускала, и, наверное, не отпустит никогда. Но дни стали легче. Выходил на крыльцо, смотрел на лес, на поля, дышал свежим воздухом. Курил редко, бросал.
Соседи заходили. Дядь Петро приносил самогон. Сидели до вечера. Вспоминали отца. Нина Егоровна пекла пироги, угощала. Василий Трофимович подарил удочки. Старые, ещё советские.
— Летом на рыбалку поедем, — говорил он. — Озеро тут недалеко. Караси. Во!
Я кивал.
— Рыбалка. Когда-то давно, в детстве, любил.
В конце апреля последняя тревога. Ночь. Я лежал на диване и не спал. За окном тишина, только ветер шумит в берёзах. Потом звук. Скрип калитки. Я вскочил, схватил нож. Подошёл к окну, выглянул. Во дворе фигура. Мужская, в тёмной куртке. Стоит у сарая, смотрит на дом.
Я вышел на крыльцо. Тихо, без звука.
— Кто здесь?
Фигура обернулась, шагнула в свет луны. Мужчина лет сорока, худой, с острым лицом. Не из деревни, чужой.
— Чуланов? — спросил он.
— Я.
— Меня Семён прислал. Степан Топорков, мой двоюродный брат. Сидит из-за тебя.
Я смотрел на него. Руки в карманах, нож или пистолет.
— И что?
— Просил передать. Когда выйдет, найдёт тебя и мамашу твою.
Я кивнул.
— Передал. Теперь уходи.
Он усмехнулся.
— А если не уйду?
Я шагнул к нему. Быстро, бесшумно. Схватил за воротник, развернул, прижал к стене сарая. Нож к горлу.
— Уйдёшь, — сказал я тихо. — Или останешься здесь навсегда. Земля мягкая, весна. Легко закопать.
Он замер. Глаза расширились.
— Ты... ты чокнутый!
— Может быть. Передай своему брату. Если он или кто-то из его друзей появится здесь, я не буду звонить в милицию. Я просто закопаю. Понял?
Он сглотнул, кивнул. Я отпустил его. Он отступил, быстро пошёл к калитке. Обернулся на секунду и побежал.
Я стоял на крыльце, смотрел ему вслед. Сердце билось ровно, страха не было, только усталость.
Вернулся в дом. Мать проснулась, стояла в дверях комнаты.
— Родя, кто это был?
— Никто, мам, пьяный, заблудился.
Она не поверила, но спорить не стала.
Больше никто не приходил, ни через неделю, ни через месяц. Слух разошёлся, тот, кто приезжал, видимо, рассказал своим. Про *чокнутого* сапёра, который режет горло за один неверный шаг. Преувеличил, конечно, но преувеличение иногда работает лучше правды.
Май пришёл с теплом и зеленью. Берёзы распустились, трава полезла из земли, птицы вернулись с юга. Деревня жила по-настоящему, не от страха, а от радости.
Я сидел на крыльце, смотрел, как солнце садится за лес. Мать возилась в огороде, сажала картошку, ворчала на кота, который путался под ногами. Обычная жизнь. Та, которую я забыл за 20 лет.
Позвонил Серёга.
— Родя, как ты там?
— Нормально, тихо.
— Слушай, у нас в управлении вакансия открылась. Консультант по безопасности. Работа не пыльная, платят хорошо. Твой опыт бесценный. Подумай.
Я молчал, смотрел на закат.
— Серёга, я двадцать лет воевал. В Чечне, в Африке, на Ближнем Востоке. Каждый день мины, растяжки, фугасы. Каждую ночь кошмары про тех, кого не спас.
— Знаю.