Свёкр положил папку на стол так, будто это была граната.
— Марина, нам надо поговорить. Серьёзно.
Я как раз резала огурцы для салата. Нож завис в воздухе. Муж сидел на диване, уткнувшись в телефон, но спина у него напряглась — видно было даже через рубашку.
— Проходите, Пётр Семёнович. Чай?
— Не надо чая. — Он открыл папку, достал какие-то бумаги с печатями. — Вот. Смотри. Квартира на Лесной, где вы живёте, записана на тебя. Это неправильно.
Я вытерла руки о полотенце. Медленно. Огурцы могли и подождать.
— Неправильно?
— Сын должен иметь жильё. Мужчина. Глава семьи. А тут что получается? Живёт в квартире жены, как... как приживал какой-то.
Серёжа поднял голову. Посмотрел на отца, на меня. Молчал.
— Пётр Семёнович, — я села напротив, — эту квартиру мне бабушка оставила. Ещё до свадьбы. Я в ней выросла.
— Ну и что? Вы же семья теперь. Надо переоформить на Серёжу. Или хотя бы пополам. Я юриста знаю, он всё быстро сделает. Вот, договор дарения уже почти готов, только подпись твою поставить.
Он пододвинул бумаги ко мне. Я даже читать не стала.
— Серёжа, — позвала я. — Ты в курсе?
Муж пожал плечами. Так, неопределённо.
— Отец считает, что так будет правильнее. Ну, для семьи.
— Для семьи, — повторила я.
В животе что-то холодное шевельнулось. Мы прожили вместе четыре года. Хорошие годы, в общем-то. Без скандалов, без измен. Серёжа работал инженером, я — бухгалтером. Деньги складывали в общий котёл, на отпуск ездили вместе, про детей пока не думали — хотели сначала на ноги встать покрепче.
И вот теперь свёкор сидит у меня на кухне и предлагает отдать ему квартиру. То есть сыну. Но по сути — ему, потому что Серёжа без папиных указаний в магазин не сходит.
— Пётр Семёнович, — я улыбнулась, — а что, у Серёжи проблемы какие-то? Может, его с работы выгоняют? Или вы с Валентиной Ивановной к нам переезжаете?
Свёкор нахмурился.
— При чём тут это? Просто мужчина должен иметь собственность. Это основа. Авторитет, понимаешь?
— Авторитет, — кивнула я. — Понятно.
Встала, прошла в спальню. Открыла шкаф, достала с верхней полки небольшой сейф. Код помнила наизусть — день рождения бабушки. Внутри лежали документы: свидетельство о собственности на квартиру, завещание, ещё кое-какие бумаги.
И ещё одна папка. Потолще.
Я вернулась на кухню, положила папку рядом со свёкровской.
— Вот, Пётр Семёнович. Раз уж мы о собственности говорим. Давайте всё честно.
Свёкор открыл. Полистал. Лицо у него стало кирпичным.
— Это... откуда у тебя?
— Выписка из ЕГРН. Заказала на прошлой неделе, когда Серёжа начал намекать, что неплохо бы квартиру переоформить. Думала, может, я параноик. Оказалось — нет.
Серёжа встал, подошёл, заглянул через плечо отца.
— Там что?
— Там, — я говорила спокойно, хотя руки дрожали, — информация о том, что на вашего папу записано три квартиры. Одна — где он с мамой живёт. Вторая — на Гагарина, сдаётся студентам. Третья — в новостройке на Парковой, ещё не заселена. Плюс дача в Сосновке и гараж.
Тишина. Даже холодильник перестал гудеть — или мне показалось.
— Серёжа, — продолжила я, — твой отец владеет недвижимостью примерно на двадцать миллионов. И ты, выходит, об этом не знал?
Муж смотрел на отца. Тот сгрёб бумаги обратно в папку.
— Это моё, — сказал он глухо. — Я заработал.
— Не спорю. Ваше. Но тогда вопрос: почему мне надо отдать своё, а вы сыну — ничего? Вот квартира на Парковой — двушка, семьдесят метров. Новая. Переоформите на Серёжу — вот и будет у него собственность. Авторитет. Основа.
Свёкор встал. Лицо перекосило.
— Ты... ты что это себе позволяешь? Я к тебе по-хорошему, а ты...
— А я тоже по-хорошему, — перебила я. — Вы хотите, чтобы я отдала единственное жильё. А сами три квартиры держите и не делитесь. Это называется «по-хорошему»?
Серёжа сел обратно на диван. Смотрел в пол.
— Серёж, — позвала я тихо. — Скажи хоть что-нибудь.
Он поднял глаза. Усталые. Пустые.
— Не знал я, Марин. Честно. Про квартиры эти.
— Но когда отец сказал переоформить нашу — ты согласился. Даже не спросил, почему я должна.
— Ну... он же отец. Он лучше знает.
Вот тут я поняла. Всё поняла разом. Не про квартиры даже. Про то, что Серёжа никогда не станет взрослым. Что в сорок лет он так и будет кивать папе, соглашаться, "он лучше знает". И я буду третьим колесом в их семейной повозке. Или первым, на которое вся тяжесть.
Свёкор схватил свою папку.
— Запомни, Марина. Мой сын заслуживает лучшего. Он не должен жить в квартире жены, как... как нахлебник.
— Пётр Семёнович, — я встала, проводила его до двери, — ваш сын ничего не должен. Он просто живёт. А вот вы — должны. Хотя бы честность сыну. Но это, видимо, слишком дорого.
Дверь хлопнула. Я вернулась на кухню. Серёжа сидел, уткнувшись в ладони.
— Марин, ты чего... Зачем так с отцом?
— А как надо было? Подписать дарственную и остаться ни с чем?
— Ну, мы же семья. Какая разница, на кого записано.
Я посмотрела на него. Долго. Пыталась найти человека, за которого выходила замуж. Того, кто смеялся над моими шутками, приносил кофе в постель, говорил, что мы справимся со всем вместе.
Не нашла.
— Разница есть, Серёж. Большая.
Он ушёл к родителям в тот же вечер. Сказал, что "переночует, подумает". Вернулся через три дня. Собрал вещи. Попросил не устраивать сцен.
Я не устраивала.
Развелись через полгода. Тихо, без дележа имущества — делить было нечего. Квартира осталась моя, его носки и бритва — его.
Иногда вижу Серёжу в супермаркете. Он здоровается, спрашивает, как дела. Я отвечаю: нормально. И правда нормально. Живу одна, работаю, иногда встречаюсь с подругами. Недавно кота завела — рыжего, наглого.
А на Парковой, слышала, так и стоит пустая квартира. Свёкор сдавать не хочет, Серёже не дарит. Бережёт, наверное. Или просто не может решить, кому отдать — сыну или собственной жадности.
Огурцы я тогда так и не порезала. Выбросила — завяли.