Повесть в рассказах
Книга первая
Великая война
Часть первая
Деревня Глуховка, Тамбовская губерния
1914 год
Глава первая
Проводы
В то утро Марфа проснулась оттого, что перестала скрипеть кровать. Скрипела она всю ночь — Иван ворочался, вздыхал, не мог уснуть. А под утро затих. Лежит, смотрит в потолок, глаза открыты, а сам будто не здесь.
Марфа приподнялась на локте, поглядела на мужа. Лица в предутреннем сумраке не разобрать, только борода чернеет да блестят глаза, как у волка.
— Вань, — позвала она тихо. — Ты чего не спишь?
— Да так, — ответил он. — Думаю.
Она и сама знала, о чем он думает. Вчера приезжал урядник, привез повестки. Война, сказал. Германца бить надо. Мужикам от восемнадцати до сорока — собираться.
Ивану тридцать два. Подходит.
Марфа хотела заплакать, но сдержалась. Нельзя было плакать — детей испугаешь, да и Иван расстроится еще больше. Она только прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. От Ивана пахло потом, сеном, лошадью — родным, привычным, таким, без чего и жизни не мыслила.
— Ничего, — сказал он, гладя ее по голове шершавой ладонью. — Ничего, Марфуша. Побьем германца и вернусь. Вона, говорят, до Рождества управимся.
— До Рождества, — повторила она шепотом. — А нынче только октябрь.
— Ну, до Пасхи. Не на век же.
Она не ответила. Только прижалась крепче.
В избе было темно, только лампадка перед иконой теплилась красноватым огоньком. Дети спали на полатях — трое, как горошины в стручке: Манька восьми лет, Петька пяти, и младшенький, Васютка, третьего года. Спали, сопели, видели сны. Еще не знали, что утром, когда проснутся, отца уже не будет.
Марфа знала. Потому и не спала.
За окном заскрипел колодезный журавль — это соседка, тетка Анисья, пошла за водой. И сразу же, следом, запел петух. Свой, пестрый, голосистый. Пел, будто ничего не случилось. Будто мир стоит по-прежнему.
А мир уже не стоял. Мир рушился.
— Вставай, — сказал Иван, садясь на кровати. — Пора.
Она встала, накинула платок, пошла к печи. Заслонка звякнула тихо, привычно. Щепки затрещали, огонь загудел, зажигаясь. Марфа поставила чугунок с картошкой, достала с полки краюху хлеба, последний кусок сала — берегла для такого дня.
Иван оделся, умылся из рукомойника, причесал бороду. Подошел к полатям, постоял, глядя на детей. Перекрестил каждого, поцеловал в лоб — тихо, чтоб не разбудить.
— Прощай, — шепнул он. — Храни вас Бог.
Потом повернулся к Марфе, обнял ее крепко-крепко, прижал к себе.
— Ты тут держись, — сказал он. — Детей береги. Хозяйство не брось. Я вернусь.
— Вернешься, — повторила она, как молитву.
Они вышли на крыльцо. Утро было серое, холодное, туман стлался по земле, застилал огороды, сараи, далекий лес. Где-то уже мычала корова, брехали собаки, слышались голоса — в других избах тоже прощались.
Иван надел шапку, поправил котомку за плечами. Посмотрел на дом, на крыльцо, на Марфу, стоящую с мокрым от слез лицом, но не плачущую — крепилась.
— Ну, я пошел, — сказал он.
— Иди с Богом, — ответила она.
Он пошел по дороге, не оглядываясь. А она стояла и смотрела ему вслед, пока серая фигура не растаяла в тумане.
В тот же день проводили еще семерых. К вечеру деревня словно вымерла. Бабы сидели по домам, не выходили на улицу, не пели песен. Только иногда, в тишине, раздавался чей-то вой — тонкий, бабий, страшный. И снова тишина.
Марфа сидела на лавке, смотрела на огонек лампады и думала одну думу: как жить дальше? Как одной тянуть троих детей, скотину, огород? Как ждать, не зная, вернется ли?
А дети спали. Им было хорошо — они не знали.
---
Глава вторая
Бабье царство
Через неделю жизнь вошла в новую колею. Тяжелую, непривычную, но — колею.
Марфа вставала затемно, затемно и ложилась. Работы прибавилось — мужнину долю пришлось брать на себя. Дрова колоть, воду таскать, скотину обихаживать, в поле управляться. Руки болели, спина ныла, но она терпела. Надо.
Манька, старшая, помогала чем могла. За младшими смотрела, в избе прибирала, даже стряпать училась — смотрела, как мать делает, и повторяла. Петька, хоть и мал, тоже старался — дрова таскал мелкие, воду в ведерке носил. Один Васютка был еще несмышленый — играл в углу деревянной лошадкой, что Иван ему перед уходом вырезал, и спрашивал каждый день:
— А тяпа где? А тяпа придет?
— Придет, сынок, — отвечала Марфа. — Скоро придет.
В деревне остались одни бабы, старики да дети. Мужиков забрали всех, кто мог держать оружие. Даже стариков, которым за пятьдесят, и тех призвали — в обоз, в санитары, на подсобные работы.
Соседка Анисья, у которой мужа тоже забрали, сказала однажды, встретив Марфу у колодца:
— Слышь, Марфа, а ведь бабы сказывают — германец зверь лютый. Пленных наших не щадит, в землю живьем закапывает. Правда ли?
Марфа перекрестилась.
— Не слушай ты, Анисья. Врут люди. Не может так быть. Война — она война, а чтоб живьем...
Анисья вздохнула.
— Дай-то Бог. А только страшно мне. Иной раз ночью проснусь — думаю, а вдруг не вернется мой Григорий? Как я одна? С тремя-то?
— Так же, как я, — сказала Марфа. — Работать будешь. Детей подымать. Жизнь-то не остановишь.
Они постояли молча, глядя на серое небо. Начинался ноябрь — холодный, ветреный, тоскливый.
А через месяц пришла первая похоронка.
Убили Федора Кривого. Так и звали — Кривой, потому что глаз в детстве выбил, щепой. Был он мужик незлобивый, работящий, жену Настасью не бил, детей любил. И вот — убит.
Настасья выла так, что в соседних деревнях слышали. Три дня выла, не переставая. Потом затихла, почернела лицом и стала ходить как тень. Работала, детей кормила, а сама молчала. Словно языка лишилась.
— От горя, — говорили бабы. — Может, отойдет.
Но Настасья не отошла. Через полгода, весной, нашла ее Манька в хлеву — висела на вожжах. Детей оставила сиротами. Чужие люди разобрали — кому досталось, кто взял.
Марфа тогда пришла домой, села на лавку и долго сидела, глядя в одну точку. Манька подошла, прижалась.
— Мам, а ты... ты не сделаешь так?
Марфа вздрогнула, прижала дочку к себе.
— Что ты, глупая? Не сделаю. Вы у меня есть. Вы — моя жизнь.
А сама думала: сколько же их еще будет, таких похоронок? Сколько баб с ума сойдут? Сколько детей сиротами останутся?
Но ответа не было.
---
Глава третья
Война приходит в дом
Летом пятнадцатого года война пришла в дом Марфы не похоронкой — хуже.
Приехали двое — военный и какой-то чиновник из губернии. Вошли в избу, не спросясь, огляделись. Марфа стояла у печи, прижимая к себе Васютку, и смотрела на них с испугом.
— Ты Марфа Лесова, жена Ивана Лесова? — спросил чиновник, заглядывая в бумагу.
— Я, — ответила Марфа, и сердце у нее упало.
— Собирайся. Поедешь с нами.
— Куда? Зачем?
Военный, молодой, с усами, смотрел на нее без жалости.
— Муж твой в плену, — сказал он. — Германцы его взяли под Перемышлем. А ты, по новому указу, как жена изменника... — Он запнулся. — Как жена военнопленного, высылаешься в Сибирь. На вечное поселение.
Марфа не поняла сначала. Переспросила:
— Куда? За что? Я-то чем виновата?
— Тем, что жена, — отрезал военный. — Не рассуждай. Собирайся. Через час выезжаем.
Она хотела закричать, завыть, как Настасья, но сдержалась. Дети — вот они, смотрят, ждут. Нельзя при них слабость показывать.
— Хоть вещи собрать... — прошептала она.
— Собирай. Вещи разрешаем взять.
Она металась по избе, хватая то одно, то другое. Иконы — надо взять. Полотенца вышитые, что от матери остались. Детскую одежонку, что получше. Хлеба краюху — в дорогу.
Манька стояла белая, как стена. Петька ревел в голос. Васютка не понимал, просто смотрел.
Через час они сидели в телеге, крытой рогожей, и ехали по дороге, по которой когда-то Иван уходил на войну. Только теперь дорога вела не на войну, а в никуда.
Деревня провожала их молча. Бабы стояли у калиток, крестились вслед, утирали слезы. Анисья подбежала, сунула Марфе узелок с пирогами.
— Держи, Марфуша. Там хоть поешьте.
— Спасибо, — прошептала Марфа.
И телега покатила дальше, в серую мглу, в неизвестность.
---
Глава четвертая
Дорога
Дорога была долгой и страшной.
Сначала везли на лошадях до уездного города, там пересадили в теплушку — товарный вагон с нарами в два яруса. Таких вагонов было много, и в каждом — люди. Бабы, дети, старики. Жены тех, кто в плену. Семьи «изменников». Никто не знал, куда их везут и зачем.
В вагоне было холодно, грязно, тесно. Пахло потом, немытыми телами, детской бедой. Дети плакали, болели, умирали. Мертвых выбрасывали на стоянках — просто скидывали в придорожные канавы, без крестов, без отпевания.
Марфа сидела в углу, прижимая к себе детей, и молилась. Васютка заболел на третий день — кашлял, горел, бредил. Лекарств не было, помощи не было.
— Мам, он умрет? — спрашивала Манька.
— Нет, — отвечала Марфа, хотя сама уже не верила.
Умер Васютка на седьмой день. Тихо, во сне, на руках у матери. Она держала его, чувствовала, как уходит тепло из маленького тельца, и не могла плакать. Слез не осталось.
На стоянке, когда открыли двери, она вышла, держа ребенка на руках. Подошел солдат, глянул.
— Мертвый?
— Мертвый, — ответила Марфа.
— Закапывай. Вон там, за насыпью. Только быстро.
Она пошла за насыпь, выкопала яму руками — лопаты не дали, — положила Васютку, засыпала землей. Без креста, без молитвы. Только прочитала про себя «Отче наш» и перекрестила холмик.
Петя и Маня стояли рядом, смотрели и молчали. У них тоже не было слез.
В вагон она вернулась другой. В глазах поселилась пустота, руки висели плетьми, но она шла и вела детей. Надо было жить. Ради тех двоих, что остались.
---
Глава пятая
На месте
Везувий их оказался за Уралом, в глухой сибирской деревне с названием Гнилой Лог. Деревня стояла на берегу мелкой речушки, среди лесов и болот. Мужиков здесь почти не было — тоже на войне. Остались бабы, старики да дети.
Поселили Марфу с детьми в полуразвалившейся избе на краю деревни. Прежний хозяин, говорят, помер от тифа, и изба стояла пустая. Холодная, темная, с провалившейся крышей.
— Живите пока тут, — сказал староста, мужик с бельмом на глазу. — А там видно будет. Работать будешь — кормить станем. Не будешь — подыхай.
Марфа оглядела избу, вздохнула и взялась за работу. Печь подправила глиной, дыры в крыше заткнула соломой, окна затянула тряпьем. За водой ходила на речку, за дровами — в лес. Дети помогали чем могли.
Манька, хоть и было ей всего десять, работала как взрослая. И в избе прибирала, и за Петькой смотрела, и в лес за грибами ходила. Петька тоже не ленился — дрова таскал, воду, помогал матери по хозяйству.
А по ночам Марфа плакала. Тихо, чтоб дети не слышали, уткнувшись лицом в подушку. Плакала по Васютке, по Ивану, по дому, по прежней жизни. А утром вставала и снова работала. Потому что надо.
---
Глава шестая
Свои среди чужих
Местные бабы поначалу косились на Марфу. Чужая, да еще «изменница» — жена пленного. Кто ее знает, может, и сама такая. Но Марфа работой взяла. Руки у нее были золотые — и прясть умела, и ткать, и стряпать, и в поле управляться. Бабы это уважали.
Постепенно приняли. Стали за советом приходить, за помощью. Анисья, соседка по тамбовской деревне, вспоминалась редко — там жизнь кончилась, началась новая, здешняя.
— Ты, Марфа, держись, — говорила ей старая бабка Акулина, у которой сын тоже на войне был. — Война кончится, глядишь, и муж вернется. Или вести какие будут.
— Какие вести, Акулина? — отвечала Марфа. — Из плена вестей нет.
— А ты молись. Бог не оставит.
Марфа молилась. По вечерам, когда дети засыпали, становилась на колени перед иконой, что привезла из дома, и шептала:
— Господи, спаси и сохрани Ивана. Господи, дай сил детям вырастить. Господи, прости меня, грешную.
Лампадка теплилась красноватым огоньком, за окном выли волки, ветер гудел в трубе. А она молилась.
В семнадцатом году пришли вести о революции. Сначала не поняли — что за революция? Царя, говорят, свергли. Потом — новые власти, новые порядки. А Марфе что царь, что новый — лишь бы война кончилась и Иван вернулся.
Но Иван не возвращался.
---
Глава седьмая
Хлеб
Восемнадцатый год выдался голодный. Война еще шла, теперь уже своя, гражданская. Красные, белые, зеленые — кто только не ходил по земле. В деревню то одни заявятся, то другие. Те требуют хлеба, эти — лошадей, третьи — и того и другого.
Марфа прятала детей в погребе, когда слышала стрельбу. Сидела с ними в темноте, прижимала к себе, шептала молитвы. А сверху топали сапоги, гремели выстрелы, кричали люди.
Однажды пришли белые. Офицер молодой, красивый, в щегольской шинели, вошел в избу, огляделся.
— Хозяйка, хлеб есть?
— Нету, барин, — ответила Марфа, крестясь. — Сами пухнем.
Офицер посмотрел на нее, на детей, на пустой стол. Усмехнулся.
— Врешь, поди. Все вы врете.
Он подошел к печи, заглянул в чугунок. Там варилась похлебка из лебеды и крапивы.
— Это что, еда?
— Еда, — сказала Марфа. — Другой нету.
Офицер поморщился, махнул рукой и вышел. А Марфа перекрестилась и подумала: хорошо, что не нашли. Хорошо, что уцелели.
Но через неделю пришли красные. Эти были проще, без офицеров, с комиссарами. Вошли в избу, сели за стол, потребовали есть. Марфа выставила что было — картошку, хлеб, молоко. Комиссар, молодой парень с наганом на поясе, жевал и приговаривал:
— Ничего, бабка, скоро всем хорошо будет. Коммуния настанет.
— Дай-то Бог, — отвечала Марфа, а сама думала: лишь бы дети сыты были.
Петька смотрел на наган во все глаза. Ему уже тринадцать, он все понимал, все запоминал. Ночью шептал матери:
— Мам, а они за что воюют?
— Не знаю, сынок, — отвечала Марфа. — Знаю только, что война — это худо. Худо, когда люди людей убивают.
---
Глава восьмая
Возвращение
Иван вернулся в двадцатом.
Марфа увидела его из окна — идет по дороге, худой, обросший, в чужой одежде, с палкой. Шел медленно, останавливался, будто сил не было. Она выбежала на крыльцо и замерла.
— Ваня...
Он поднял голову, увидел ее, и лицо его дрогнуло. Он улыбнулся — первый раз за шесть лет.
— Марфуша... Живая...
Она подбежала, упала ему на грудь, зарыдала в голос. Он гладил ее по голове, по спине, целовал в волосы, и тоже плакал. А из избы вышли Манька и Петька — выросшие, чужие почти. Смотрели на отца и не знали, что сказать.
— Детки, — прошептал Иван. — Мои детки...
Петька шагнул вперед, остановился. Потом вдруг бросился к отцу, обнял его. Манька подошла, прижалась.
В избе сидели до ночи. Иван рассказывал о плене, о лагере, о том, как бежал, как добирался через пол-Европы. Марфа слушала и плакала. А он гладил ее руки и говорил:
— Ты прости меня, Марфуша. Это я виноват. Из-за меня вы тут...
— Ты не виноват, — отвечала она. — Война виновата.
Ночью, когда дети уснули, они сидели на крыльце, смотрели на звезды. Такие же звезды, как в тамбовской деревне. Такие же, как везде.
— Васютка где? — спросил вдруг Иван.
Марфа молчала долго, потом сказала:
— Помер, Ваня. В дороге. Не довезла.
Иван обнял ее, прижал к себе.
— Прости, — шепнул он. — Не уберег я вас.
— Ты не виноват, — повторила она. — Война.
Они сидели до рассвета. А на востоке уже занималась заря — новая, незнакомая, двадцатого года.
---
Часть вторая
Город Саратов, 1915 год
---
Глава первая
За станком
Катерина стояла у станка двенадцатый час. Руки гудели, спина ныла, в глазах двоилось от напряжения, но остановиться нельзя — план. Военный план. Снаряды нужны фронту, фронту нужны снаряды, а она, Катерина, простая работница с завода «Унион», должна эти снаряды делать.
— Катька, не спи! — крикнул мастер, проходя мимо. — Германцам спуску не давай!
Она только кивнула. Какие тут спуски — она и так еле держится.
Катерине было двадцать три. Два года назад она вышла замуж за Петра, слесаря с того же завода. Год прожили — и война. Петра забрали в первый же месяц. Убит под Лодзью в пятнадцатом. Осталась Катерина одна в казенной комнате, что завод давал, с животом — через месяц после похоронки дочка родилась.
Звали дочку Анюткой. Слабенькая родилась, крикливая, но живучая. Катерина носила ее в ясли при заводе — такие открыли, чтоб матери работали, а дети под присмотром были. Утром отведет, вечером заберет. А ночью стирает, готовит, убирает — и спать. Чтоб утром опять за станок.
— Катерина, — окликнула ее соседка по станку, тетка Матрена. — Ты бы передохнула. Вон зеленая вся.
— Не могу, тетя Матрена. План.
— План план, а помрешь — кому твоя Анютка нужна?
Катерина замерла. Про Анютку она думала постоянно. Каждую минуту, каждую секунду. Как она там, в яслях? Не плачет ли? Сыта ли? Суха ли? Сердце кровью обливалось, но ничего не поделаешь — работать надо.
В обеденный перерыв она бежала в ясли, хватала дочку, кормила грудью, прижимала к себе. Анюта сосала жадно, торопливо, будто боялась, что отнимут. Катерина смотрела на ее маленькое личико и думала: «Расти, доченька. Расти. Я для тебя все сделаю. Все».
— Соседка, — сказала ей однажды женщина из яслей, пожилая, усталая. — А ты знаешь, у нас дифтерит пошел. Двое детей уже померло.
У Катерины земля ушла из-под ног.
— Как... дифтерит?
— А так. Зараза. Ты свою береги. И сама мойся чаще.
Она забрала Анюта и больше в ясли не носила. Брала с собой на завод. Сначала мастер ругался, потом махнул рукой — пусть сидит в уголке, в ящике из-под стружки. Там Анюта и росла — под грохот станков, под свист пара, под крики рабочих.
---
Глава вторая
Очереди
Зимой пятнадцатого в Саратове начались перебои с хлебом. Очереди выстраивались с ночи. Катерина вставала в три утра, оставляла спящую Анютку на попечение соседки (той, что на смену не шла) и бежала к булочной. Стояла в мороз, пританцовывала, чтоб согреться, и ждала. К восьми открывали — на всех не хватало.
— Бабы, хлеба мало! — кричал приказчик. — Кому не хватит — завтра приходите.
— Завтра? — заводилась толпа. — Мы с ночи стоим! Дети дома голодные!
Катерина не кричала. Она молча ждала своей очереди, брала свой кирпичик — половинку, треть буханки — и бежала домой. Дома кормила Анютку, сама жевала корочку и опять на завод.
Иногда, если удавалось, выменивала хлеб на вещи. Сначала на платок, потом на сапоги, потом на пальто. Осталась в одном ватнике, в рваных ботах, но хлеб был. Анюта была сыта.
— Мама, а почему мы мало едим? — спрашивала девочка, когда подросла немного.
— Потому что война, дочка. Война.
— А когда она кончится?
— Скоро. Наверное.
Катерина не знала, когда кончится. Но верила — кончится. Не может не кончиться.
---
Глава третья
Беженцы
В шестнадцатом году через Саратов потянулись беженцы. С запада, из Польши, из Прибалтики, из тех мест, куда пришел германец. Шли пешком, везли на телегах скарб, детей, стариков. Шли неделями, месяцами. Грязные, оборванные, больные.
Вокзал был забит людьми. Они сидели на узлах, на чемоданах, прямо на полу, ждали поездов. Поезда шли редко, теплушек не хватало. Люди умирали прямо на вокзале — от голода, от болезней, от тоски.
Катерина ходила на вокзал по воскресеньям. Несла, что могла — картошки, хлеба, теплые вещи. Смотрела на этих людей и думала: а ведь и мы так могли. Если б германец дошел. Если б не остановили.
Однажды она увидела женщину с девочкой. Девочка была ровесница Анютки, такая же худенькая, с большими глазами. Женщина сидела на узле, смотрела в одну точку и не двигалась. Девочка прижималась к ней и плакала.
— Тетенька, — позвала Катерина. — Тетенька, вы живая?
Женщина повернула голову. Глаза у нее были пустые, страшные.
— Живая, — сказала она. — А зачем — не знаю.
— Как зачем? — удивилась Катерина. — Дочь вон у вас. Для нее жить надо.
Женщина посмотрела на девочку, и что-то дрогнуло в ее лице.
— Для нее, — повторила она. — Да. Для нее.
Катерина отдала им весь свой узелок и ушла. А дома обняла Анютку и долго не отпускала.
---
Глава четвертая
Революция
Семнадцатый год начался с забастовок. Рабочие на заводе собирались кучками, шептались, кричали. Потом вышли на улицу. Катерина сначала не понимала — что происходит? Потом до нее дошло: царя свергли.
— Свобода! — кричали люди. — Равенство! Братство!
Катерина стояла в толпе и не знала, радоваться ей или бояться. Что эта свобода ей даст? Хлеба? Тепла? Муж обратно не вернется. Анютка все так же голодна.
На заводе стало еще хуже. Дисциплина упала, работать никто не хотел, мастеров чуть не убили. Снарядов стали делать меньше. А на фронте — все стреляли.
— Катерина, — сказал ей однажды знакомый рабочий. — Ты в партию не хочешь? Вступила бы. Большевики за рабочих, за нас.
— А Анюта? — спросила она. — С кем она будет, если я в партию?
— Ну, пристроишь.
Катерина покачала головой.
— Не пойду я в партию. Мне дочку растить надо. Партии подождут.
Она не знала тогда, что через несколько лет за эти слова ее назовут «несознательной» и «отсталой». А пока — жила как жила. Работала, кормила дочку, ждала мира.
---
Глава пятая
Гражданская
В восемнадцатом году в Саратов пришли красные. А потом белые. А потом опять красные. Город переходил из рук в руки, как игрушка. Каждый раз новые власти, новые порядки, новые требования.
Катерина старалась не высовываться. Работала на заводе, который теперь делал патроны для Красной армии. Платили хлебом — по карточкам, по нормам. Еле хватало.
Анютка подросла, пошла в школу. Училась хорошо, хотя сил не хватало — голодно было. В восемнадцатом и девятнадцатом голодали все. Лебеду ели, желуди, кору. Мякину добавляли в хлеб, отчего пухли животы.
— Мама, я есть хочу, — говорила Анютка каждый вечер.
— Потерпи, дочка. Завтра будет хлеб.
— А завтра будет?
— Будет.
Катерина отдавала дочке свою пайку, свою порцию. Сама пила кипяток с солью и думала: лишь бы выжить. Лишь бы вытянуть.
В девятнадцатом, когда белые подходили к городу, на заводе формировали рабочие батальоны. Катерину не взяли — баба, да и с ребенком. Но она видела, как уходили мужчины. Молодые, старые, с винтовками, с пулеметами. Многие не вернулись.
— За что воюют? — спросила она однажды соседа, старого рабочего.
— За власть, Катя. Кому какая достанется.
— А какая лучше?
Он посмотрел на нее усталыми глазами и сказал:
— Не знаю. Наверное, та, при которой детей не едят.
Катерина кивнула. Лучше не скажешь.
---
Глава шестая
Новая жизнь
В двадцать первом году объявили НЭП. На заводе стало легче — хлеб появился, продукты. Катерина вздохнула свободнее.
Анютка пошла в школу, училась прилежно, радовала мать. Вечерами они сидели у керосиновой лампы, Анютка читала вслух, Катерина слушала и удивлялась: сколько же всего написано в книгах! Сама она грамоте была обучена плохо, при царе учиться не пришлось.
— Мама, а я вырасту — врачом стану, — говорила Анютка. — Буду людей лечить.
— Станешь, дочка. Обязательно станешь.
Катерина верила. Верила, несмотря на все, что пережила. Потому что без веры жить нельзя. Потому что если не верить — зачем тогда все?
Иногда, по ночам, она вспоминала Петра. Как познакомились, как женились, как год прожили. Всего год. А помнила каждую минуту. И плакала тихо, чтоб Анютка не слышала.
А утром вставала и шла на завод. Жизнь продолжалась.
---
Часть третья
Деревня Осиновка, Томская губерния
1916 год
---
Глава первая
Без мужиков
В Осиновке мужиков почти не осталось. Забрали всех, кто мог держать винтовку. Остались бабы, дети да старики. И лошадей забрали — тоже на войну.
Акулина, баба пятидесяти лет, с утра до ночи работала в поле. Пахала на себе — впрягалась в плуг вместо лошади. Сыновей у нее было трое. Все на фронте. Муж помер еще до войны. Одна осталась.
— Кулина, ты бы передохнула, — говорили соседки. — Надорвешься ведь.
— А кто за меня пахать будет? — отвечала она. — Сами, что ли?
Соседки вздыхали и расходились. Каждая знала свое дело, свою беду.
У Акулины была еще дочь, Нюра, пятнадцати лет. Худая, высокая, с большими глазами. Помогала матери чем могла, но силы детской мало. А работы — много.
— Мам, а братья вернутся? — спрашивала Нюра вечерами.
— Вернутся, дочка. Должны.
— А если не вернутся?
Акулина молчала. Этого она боялась больше всего.
---
Глава вторая
Похоронка
В мае пришла первая похоронка. Убили старшего, Ивана.
Акулина сидела на лавке, сжимая в руках казенную бумагу, и не плакала. Только глаза стали сухие, страшные, и лицо закаменело.
— Мама, — позвала Нюра. — Мамочка...
Акулина повернулась к ней, посмотрела, будто не видя.
— Это я его проводила, — сказала она. — Я ему хлеба в дорогу дала. Я его благословила. А он...
Она заплакала. Тихо, без звука, только слезы текли по морщинистым щекам.
В деревне хоронили всех, кто не вернулся. Могилы копали на пригорке, ставили простые деревянные кресты. Бабы приходили туда по воскресеньям, сидели, плакали, разговаривали с ушедшими.
— Ничего, — шептала Акулина, стоя над пустой могилой. — Ничего, сынок. Мы за тебя помолимся. Мы тебя не забудем.
Нюра стояла рядом и тоже шептала молитву. Ей было страшно. Страшно за мать, за братьев, за себя.
---
Глава третья
Голод
Лето шестнадцатого выдалось засушливое. Дождей почти не было, хлеба погорели на корню. Урожай собрали скудный — на семена еле хватило.
Зимой начался голод.
Акулина пекла хлеб из лебеды, из мякины, из всего, что можно было смолоть. Ели похлебку из крапивы, из лебеды, из кореньев. Мясо не видели месяцами.
Нюра исхудала так, что кожа да кости. Ходила еле-еле, но работала — по дому, во дворе, в поле.
— Мама, я есть хочу, — говорила она.
— Потерпи, дочка. Весна придет, легче будет.
— А когда весна?
— Скоро.
Но весна не приносила облегчения. В девятнадцатом, когда уже кончилась одна война и началась другая, Акулина слегла. Нюра сидела рядом, поила водой, кормила с ложки, но Акулина не вставала.
— Мама, поправляйся, — просила Нюра. — Я без тебя не могу.
— Сможешь, дочка, — отвечала Акулина. — Ты сильная. Ты выживешь.
И умерла.
Нюра осталась одна. В семнадцать лет, без родителей, без братьев (двое других тоже погибли), в пустой избе, с пустым погребом.
---
Глава четвертая
Своя дорога
Она не пропала. Характер у Нюры оказался материнский — твердый, упорный. Работала за троих, не жалея себя. Соседи помогали, чем могли, но и у них своих забот хватало.
В двадцатом году, когда гражданская война докатилась до Сибири, Нюра встретила человека. Звали его Степан, был он из демобилизованных красноармейцев, возвращался домой, в соседнюю деревню. Остановился переночевать, да так и остался.
— Выходи за меня, — сказал он ей через месяц. — Чего одной маяться?
Нюра подумала и согласилась. Не от любви великой — от усталости. От желания, чтоб кто-то был рядом. Чтоб не одной.
Степан оказался мужиком работящим, незлым. Жили они мирно, детей нарожали — троих. В тридцатые годы, когда началась коллективизация, Степан вступил в колхоз первым. Не от убеждений — от страха. Боялся, что раскулачат.
Нюра помнила ту ночь, когда увезли соседей. Крики, плач, выстрелы. Степан стоял у окна, бледный, молчал. А потом сказал:
— Хорошо, что мы в колхозе. Хорошо.
Нюра смотрела на него и думала: а где оно, хорошо? Война, голод, смерть, теперь еще это... Где оно, хорошее?
Но вслух ничего не сказала. Промолчала.
---
Книга вторая
Вторая мировая
---
Часть первая
Деревня Глуховка, Тамбовская область
1941 год
---
Глава первая
Снова проводы
Петька — нет, теперь уже Петр Иванович — стоял на крыльце и смотрел на сына. Михаил, старший, двадцати лет, только что женившийся, стоял с котомкой за плечами и мял в руках шапку.
— Ты это... — сказал Петр. — Ты береги себя, сынок.
— Берегу, тять.
— Там, на фронте, не высовывайся. Но и не трусь. Русский солдат назад не пятится.
— Знаю, тять.
Они обнялись. Михаил поцеловал мать, которая стояла на крыльце, утирая слезы фартуком. Обнял молодую жену, Нюру — тезку той самой Нюры, что жила когда-то в Сибири. Та прижалась к нему, зашептала что-то.
— Вернусь, — сказал Михаил. — Обязательно вернусь.
И ушел. Как когда-то его дед, Иван. Как тысячи других.
Петр стоял и смотрел вслед, и думал о том, как быстро все повторяется. Та же война, те же проводы, те же бабьи слезы. Только враг другой, да время другое.
Марфа, его мать, умерла еще в тридцать восьмом. Иван, отец, — в тридцать девятом. Лежали теперь на местном кладбище, рядом, под березками. Не дожили до этой войны. Может, и к лучшему.
— Петя, — позвала жена, Акулина (в честь той, сибирской, назвали). — Иди в избу. Простынешь.
— Иду, — ответил он, но не пошевелился.
Он думал о том, что его самого не взяли — бронь дали, как трактористу. Работай, мол, на поле, фронту хлеб нужен. А сына взяли. И внуков, не дай Бог, тоже возьмут.
— Война, — сказал он вслух. — Проклятая война.
---
Глава вторая
Трактор
Петр работал от зари до зари. Днем в поле, ночью в мастерской. Трактора старые, ломались часто, а пахать надо. Фронту хлеб нужен.
Он вспоминал, как в двадцатые годы на себе пахали, как мать его, Марфа, в плуг впрягалась. Теперь техника есть, а все равно тяжело.
В сорок втором году, когда немцы подошли к Волге, Петра вызвали в райком.
— Петр Иванович, — сказал секретарь, — надо трактора на оборону отправлять. А ты с ними поедешь — как механик.
— Куда? — спросил Петр.
— За Волгу. Там заводы эвакуированные, техника нужна.
Петр подумал о доме, о жене, о внуках (Михаилова жена уже родила, мальчика, назвали Иваном). Но сказал:
— Поеду.
Через неделю он уже грузил трактора в эшелон. Жена стояла на перроне, маленькая, в платочке, с внуком на руках.
— Береги себя, Петя, — сказала она.
— Берегу, — ответил он. — И вы берегитесь.
Поезд тронулся. Петр смотрел в открытую дверь теплушки на удаляющуюся фигуру жены и думал: увидит ли ее еще?
---
Глава третья
За Волгой
За Волгой было холодно, голодно, но работа кипела. Заводы, эвакуированные из западных областей, стояли прямо в чистом поле, под открытым небом. Станки работали, люди работали. По двенадцать, по четырнадцать часов.
Петр ремонтировал трактора, которые тут же, на заводе, переделывали под тягачи для пушек. Работа знакомая, привычная. Только руки мерзли да есть хотелось постоянно.
Кормили скудно — похлебка да кусок хлеба. Петр худел на глазах, но держался. Держался, как все.
В сорок третьем, после Сталинграда, его отпустили домой. Вернулся он в марте, худой, седой, но живой.
Акулина встретила его на пороге, обняла, заплакала.
— Живой, — шептала она. — Живой, родной.
Внук Иван, уже двухлетний, смотрел на деда с испугом — не узнавал. Петр достал из вещмешка пряник, протянул.
— На, внучек. Ешь.
Ваня взял пряник, понюхал, улыбнулся. А Петр сел на лавку и заплакал. Впервые за долгие годы.
---
Глава четвертая
Похоронка
В сорок четвертом пришла похоронка на Михаила.
Петр держал в руках казенную бумагу и не верил. Сын... Его сын... Маленький Мишка, который бегал босиком по росе, ловил пескарей на речке, первый раз сел на трактор в двенадцать лет... Убит.
Акулина выла в голос, рвала на себе волосы. Невестка, Нюра, сидела белая, как мел, и молчала. Только гладила Ваню по голове и молчала.
— Сынок, — прошептал Петр. — Сыночек...
Он вышел на крыльцо, сел на ступеньки и долго сидел, глядя на дорогу. Ту самую, по которой уходил Мишка. По которой сам уходил когда-то. По которой его отец уходил. И дед.
— Господи, — сказал он в небо. — За что? За что ты так?
Небо молчало. Только облака плыли, белые, равнодушные.
---
Глава пятая
Победа
День Победы Петр встретил в поле. Шел за плугом, пахал. Услышал крики, обернулся. От деревни бежали люди, махали руками, кричали.
— Война кончилась! Победа!
Петр остановил трактор, заглушил мотор. Вылез, встал на меже и долго стоял, глядя в небо. Потом упал на колени прямо в борозду и заплакал.
Домой он шел пешком. По дороге обгоняли его люди, кричали, обнимались, пели. А он шел медленно, тяжело, и думал о сыне. О тех, кто не вернулся.
Дома Акулина сидела за столом, смотрела на листок бумаги. Петр подошел, глянул — письмо от Михаила, последнее. Пришло уже после похоронки.
— Читал? — спросила Акулина.
— Нет.
— Прочти.
Он сел, развернул листок. Мишка писал: «Жив, здоров. Бьем фашистов. Скоро домой. Ждите. Целую. Ваш Миша».
Петр сложил письмо, спрятал за пазуху.
— Пойдем, — сказал он. — Пойдем на могилки.
Они пошли на кладбище. К Марфе и Ивану, к Михаилу (хоть и лежал он далеко, подо Ржевом, а крест ему поставили здесь), к другим, кто не вернулся.
Сели на пригорке, помолчали. В небе сияло солнце, пели птицы, пахло весной.
— Ну вот, сынок, — сказал Петр. — Победа. Ты уж там... встречай нас, если что.
И заплакал.
---
Часть вторая
Город Саратов, 1941 год
---
Глава первая
Война
Анна Петровна, та самая Анютка, что родилась в пятнадцатом году, стояла у станка, как когда-то ее мать. Только станок был другой, завод другой, и война другая.
Катерина, ее мать, умерла еще в тридцать девятом. Не дожила до этой войны. Анна осталась одна с двумя детьми — Васькой десяти лет и Ниной семи. Мужа, Степана, забрали в первый же месяц.
— Ничего, — сказала она себе. — Мать выжила, и я выживу.
Она работала на заводе, делала снаряды. По двенадцать часов, без выходных. Дети сидели дома одни, старший за младшей смотрел, в магазин ходил, еду готовил.
— Мам, а когда папа вернется? — спрашивала Нина вечерами.
— Скоро, дочка. Побьем фашистов и вернется.
— А ты устала?
— Устала, — признавалась Анна. — Но ничего. Главное — вы живы, я жива. А остальное переживем.
---
Глава вторая
Голод
В сорок втором начался голод. Карточки, очереди, похлебка из лебеды. Анна вспоминала рассказы матери о том, как они выживали в восемнадцатом, и делала так же. Варила крапиву, собирала желуди, пекла лепешки из мерзлой картошки.
Васька, хоть и мал был, помогал. Ходил в лес за дровами, за грибами, за ягодами. Иногда приносил зайца — силки ставил, научился у соседских мальчишек.
— Молодец, сынок, — хвалила Анна. — Кормилец.
Васька гордился. Ему было одиннадцать, а он уже почти мужик.
Нина болела часто. Слабенькая была, худенькая. Анна боялась за нее больше всего. По ночам прислушивалась — дышит ли?
Однажды Нина не встала. Лежала, смотрела в потолок и молчала. Анна пришла с работы, увидела — и сердце оборвалось.
— Нина! Ниночка!
Девочка повернула голову, улыбнулась слабо.
— Мама... я пить хочу.
Анна напоила ее, укутала, просидела рядом всю ночь. К утру Нина уснула. А Анна пошла на завод. Потому что надо. Потому что фронту нужны снаряды.
---
Глава третья
Васька
В сорок третьем Ваське исполнилось двенадцать. Он уже работал — помогал на заводе, где мог. Таскал ящики, подносил детали, убирал стружку.
— Ты, парень, молодец, — говорили рабочие. — Настоящий мужик растет.
Васька смущался, но работал еще старательнее.
Однажды он пришел домой поздно, весь в саже, уставший. Анна испугалась.
— Где ты был? Что случилось?
— Мам, я на заводе остался. Ночная смена. Людей не хватает.
— Как же ты... Ты же ребенок!
— Мам, какие теперь дети? — спросил Васька. — Война.
Анна заплакала. От жалости, от гордости, от бессилия.
---
Глава четвертая
Похоронка
Похоронка на Степана пришла в сорок четвертом. Анна держала ее в руках и не верила. Он же писал недавно, жив, здоров. А тут...
Она не плакала. Слез не было. Только села на табуретку и долго сидела, глядя в одну точку.
Васька подошел, обнял.
— Мам, ты держись. Мы с тобой.
Нина тоже подошла, прижалась.
— Мамочка, не плачь.
— Не плачу, — сказала Анна. — Не могу.
В ту ночь она не спала. Сидела у окна, смотрела на звезды и вспоминала. Как познакомились, как поженились, как детей рожали. Всего двенадцать лет вместе. А теперь — одна.
— Ничего, — сказала она себе под утро. — Я выживу. Ради них.
---
Глава пятая
Победа
Девятого мая сорок пятого Анна была на заводе. Вдруг завыли гудки, все бросили станки, выбежали на улицу.
— Победа! Победа!
Анна стояла в толпе, и слезы текли по ее лицу. Впервые за долгие годы.
Она вспоминала мать, Катерину, которая умерла, не дождавшись этой войны. Вспоминала Степана, который не дожил до этого дня. Вспоминала всех, кто не вернулся.
Домой она шла медленно. В руках несла кусок хлеба — паек, который дали в честь праздника. Дома ждали Васька и Нина.
— Мам, победа! — закричала Нина. — Ты слышишь?
— Слышу, дочка, — ответила Анна. — Слышу.
Она разломила хлеб на три части, раздала детям. Сама не стала есть. Сидела и смотрела, как они жуют, и думала о том, что теперь будет.
— Теперь, — сказала она вслух, — теперь жить будем.
---
Часть третья
Деревня Осиновка, Новосибирская область
1941 год
---
Глава первая
Старость
Нюра — теперь уже бабка Нюра — сидела на завалинке и грелась на солнышке. Восемьдесят лет, ноги болят, спина болит, глаза видят плохо. А память — хорошая. Все помнит.
Помнит, как в пятнадцатом братьев провожала. Как мать, Акулина, похоронку получила. Как голодали, как выживали. Как Степана встретила, как детей рожала, как Степана хоронила (умер в тридцать восьмом от воспаления легких).
Теперь вот новая война. Правнуки ушли. Трое. Двое уже похоронки пришли, третий воюет где-то под Ленинградом.
— Бабушка, — позвала ее правнучка, Маша, девочка десяти лет. — Бабушка, обедать иди.
— Иду, милая, иду.
Она встала, опираясь на палку, пошла в избу. В избе пахло щами и хлебом. Дочь, Анисья (в честь той, тамбовской, назвали), хлопотала у печи.
— Мам, садись. Ешь.
— А сама?
— Я потом.
Нюра села, взяла ложку. Щи жидкие, хлеб с мякиной, но есть надо. Силы нужны.
— Мам, а ты расскажи, — попросила Маша, садясь рядом. — Расскажи, как вы жили. В ту войну.
— Рассказать? — Нюра улыбнулась беззубым ртом. — Ну, слушай.
И она рассказывала. О том, как мать в плуг впрягалась, как братья погибли, как они с голоду пухли, как Степана встретила. Маша слушала, раскрыв рот.
— Бабушка, а страшно было?
— Страшно, — отвечала Нюра. — Очень страшно. Но мы выжили.
---
Глава вторая
Ждать
Нюра ждала. Ждала вестей от правнука, Миши. Каждый день выходила на дорогу, смотрела вдаль. Может, почтальон идет. Может, письмо несет.
Почтальон приходил редко. Чаще с похоронками.
В сорок третьем пришла на Мишу.
Нюра сидела на лавке, держала в руках бумагу и не плакала. Слез не было. Выплакала все за долгую жизнь.
— Мам, — позвала Анисья. — Мам, ты как?
— Ничего, дочка. — Нюра подняла голову. — Ничего. Я привыкла.
Она встала, подошла к иконам, перекрестилась.
— Господи, прими душу раба твоего Михаила. И всех, кто не вернулся. И мать мою, Акулину. И братьев моих, Ивана и Петра. И мужа моего, Степана. И всех, всех...
Она помолилась и пошла на улицу. Села на завалинку, посмотрела на дорогу. По дороге шли люди, ехали телеги. А Миша не шел.
— Ничего, — прошептала она. — Ничего. Там встретимся.
---
Глава третья
Победа
День Победы Нюра встретила во сне. Разбудил ее шум — кричали, стреляли в воздух, плакали.
— Мам, — вбежала Анисья. — Мам, война кончилась! Победа!
Нюра перекрестилась.
— Слава тебе, Господи, — сказала она. — Дождалась.
Она вышла на крыльцо, посмотрела на небо. Небо было синее, чистое, без единого облачка. Солнце светило ярко, по-весеннему.
— Мама, — прошептала Нюра. — Акулина. Ты видишь? Война кончилась. Мы победили.
Она постояла, потом повернулась и пошла в избу. В избе пахло хлебом — дочь пекла к празднику.
— Мам, садись за стол, — позвала Анисья. — Праздник.
Нюра села. Перед ней лежал кусок настоящего, белого хлеба. Она взяла его, понюхала. Запах был тот самый, из детства. Из той, первой жизни.
— Хлеб, — сказала она. — Горький хлеб. Сколько же вы, хлебушки, горя видели.
Анисья переглянулась с Машей. Нюра отломила кусочек, перекрестилась и положила в рот.
— Мама, — прошептала она. — Акулина. За упокой души твоей.
И заплакала. Впервые за много лет.
---
Эпилог
Память
Прошли годы. Выросли дети, внуки, правнуки. Отгремели войны, затянулись раны, заросли травой окопы. Но память осталась.
В деревне Глуховке, тамбовской, стоит на пригорке простой деревянный крест. Под ним лежат те, кто не вернулся с Первой мировой. Рядом — братская могила тех, кто погиб во Вторую. Каждый год, девятого мая, приходят сюда люди. Кладут цветы, поминают.
В Саратове, на заводе, где когда-то работали Катерина и Анна, висит мемориальная доска. Список погибших — длинный-длинный. И две женские фамилии — Катерина Лесова, Анна Лесова. Мать и дочь. Не убитые на войне, но убитые войной.
В Осиновке, сибирской, стоит старая изба. В ней живет Маша, та самая девочка, что слушала бабушкины рассказы. Теперь она сама бабушка. И каждому внуку рассказывает:
— Была у нас прабабка, Нюра. Она Первую мировую пережила, и голод, и гражданскую, и Вторую. Всех похоронила — братьев, мужа, правнука. А сама выжила. Потому что сильная была. Потому что знала: жизнь продолжается.
Внуки слушают, кивают. Им трудно представить то, что рассказывает бабушка. Но они стараются. Потому что знают: это важно. Это память.
А над всеми этими местами — над тамбовскими полями, над саратовскими заводами, над сибирскими лесами — плывет одно и то же небо. Синее, бесконечное. То самое, на которое смотрели они. Те, кто выжил. И те, кто нет.
Им — вечная память.
Нам — вечная жизнь.
---
---
Конец