Глава 10. Город Дит
Смерть пришла тихо, как выдох. Кровотечение унесло тело — хрупкое, человеческое вместилище, изрешеченное пулями и ножами, истекшее жизнью в луже собственной крови. Я почувствовал, как душа отрывается от плоти — не с болью или страхом, а с лёгкостью, словно сброшенная цепь. Тело осталось лежать на полу серверной, глаза открыты, но пусты. Друзья — Загож, Большой М, Лжепавел — стояли вокруг, их лица искажены горем, но я уже не мог их утешить. Портал открылся полностью, и моя жертва — как и жертвы Всадников — стала последним ключом. Шесть миллиардов душ людей, замученных мировой войной всех против всех, болезнями и голодом, четыре Всадника Апокалипсиса и совместная помощь Бога и Дьявола. Только так можно было открыть портал. Мы с возмездием оказались той самой двойной помощью.
Но смерть — не конец для таких, как я. Освободившись от тела, я снова стал тем, кем был в начале: Архангелом, с демонической сущностью, прижжённой ко мне в той первой битве, как клеймо на крыле. Она не мучила, не шептала — просто была частью меня, тенью под светом, балансом, который делал меня сильнее. Эмоции ушли, оставив ясность. Ангелы не плачут, не рвутся в ярости; мы — инструмент воли, спокойный, как вечный свет. Я парил над миром, невидимый, наблюдая, как битва разгорается в эпическом масштабе, и знал: моя роль не завершена.
Я материализовался у города Дит — в сердце Ада, где стены шестого круга возвышались, как вечный вызов небесам. Окрестности Дита были видением, что могло бы сломить смертного, но для меня — просто панорамой, достойной созерцания. Вдохновлённый видениями Данте, этот круг разворачивался в грандиозном, почти поэтическом ужасе: вокруг города расстилалась равнина, усеянная пылающими гробницами, где еретики корчились в вечном огне, их стоны сливались в низкий, мелодичный хор, как симфония забытых ересей. Гробы были из красного камня, раскалённого до белизны, с крышками, что то приподнимались, выпуская вспышки пламени, то опускались с громом, запечатывая муки.
За гробницами — болото Стикса, чёрное и вязкое, как смола душ, где гневные души бились в пене, разрывая друг друга когтями, их лица искажённые вечной яростью, а вода кипела от их страсти. Дальше — река Флегетон, поток кипящей крови, что извивался, как живая артерия Ада, паря над ней паром, красным от испарений миллионов пролитых жизней. По берегам — тени насильников, погружённые по шею в кипяток, их кожа шелушилась и восстанавливалась в цикле бесконечной агонии, крики сливались с бульканьем реки в ритм, что мог бы быть музыкой для падших.
Сам город Дит возвышался в центре, окружённый стенами из чёрного железа, кованными в аду, с башнями, что напоминали гигантские рога, увенчанные вечным пламенем. Ворота — огромные, из костей грешников, инкрустированные рубинами, что были окаменевшими слезами. За стенами — улицы, вымощенные душами, где каждый камень шептал ересь, а здания, построенные из теней и иллюзий, меняли форму, то становясь соборами с перевернутыми крестами, то лабиринтами, где заблудшие души блуждали вечно. Воздух над Дитом дрожал от жара, небо — багровое, с молниями, что били в стены, не причиняя вреда, а лишь усиливая их сияние. Это было симфонией ада, где красота и ужас сплетались в одно, как в полотне великого художника, где каждый штрих был мукой, а каждый цвет — кровью.
Армия Рая собралась у стен — легионы ангелов, спокойные, как звёздный свет. Они не кричали, не били в барабаны; их присутствие было тихим, но неотвратимым. Крылья сияли белым, мечи пели в тишине, щиты отражали адский огонь, превращая его в радугу. Я стоял среди них, демоническая сущность внутри меня — как тихий шёпот в гармонии света. Нет эмоций — только долг.
Штурм начался. Ангелы двинулись вперёд — не хаотично, а в совершенном строю, как волна света. Стены Дита дрогнули, ворота затрещали, и из города хлынула тьма — демоны, стражи, души еретиков. Битва вспыхнула: мечи света рубили тени, огонь ада гас в сиянии крыльев. Я шёл в авангарде, посох в руке, меч в другой — спокойный, как вечность, разя врагов одним движением. Город падал — башни рушились в симфонии камня и криков, гробницы взрывались фонтанами пламени.
Я парил над равниной Дита, где воздух дрожал от жара гробниц и холода Стикса, а земля подо мной казалась живой кожей, покрытой шрамами тысячелетних мук. Город стоял в центре этого кошмара — чёрный, величественный, как корона на голове падшего короля. Стены Дита были выкованы из железа, что когда-то было душами еретиков: металл пульсировал, словно дышал, и по нему пробегали красные жилы — руны, написанные кровью. Башни поднимались к небу, изогнутые, как когти, увенчанные вечным пламенем, которое не грело, а жгло саму суть. Ворота — огромные, из костей и рогов, инкрустированные рубинами, что были окаменевшими слезами миллионов, — стояли приоткрытыми, словно приглашая войти и никогда не вернуться.
За стенами — улицы, где дома меняли форму, как сны безумца: один миг — готические соборы с перевернутыми крестами, следующий — лабиринты из теней, где души блуждали, повторяя свои ереси вечно. Над городом висело багровое небо, рассечённое молниями, что били в стены, но не разрушали их — лишь заставляли светиться ярче, как будто Ад питался собственной яростью. Вокруг — равнина гробниц: тысячи саркофагов из раскалённого камня, крышки то приподнимались, выпуская вспышки пламени и крики, то опускались с громом, запечатывая муки. Болото Стикса чёрной смолой окружало всё это — гневные души бились в пене, разрывая друг друга, их лица искажались в вечной ярости. Река Флегетон текла кипящей кровью, паря над ней паром, красным от испарений, а по берегам тени насильников корчились в кипятке, кожа их шелушилась и восстанавливалась в цикле бесконечной агонии.
Армия Рая собралась у внешнего края равнины — легионы, сияющие белым светом, крылья сложены, мечи опущены. Нет криков, нет барабанов. Только тишина, наполненная присутствием. Они не нуждались в ярости — они были исполнением воли. Я стоял в первом ряду, посох в правой руке, меч в левой, демоническая сущность внутри — как тихий шёпот в гармонии света. Нет гнева, нет слёз. Только ясность.
Штурм начался. Ангелы двинулись вперёд — волна света, ровная, неотвратимая. Демоны Дита ответили — ворота распахнулись полностью, и из города хлынула тьма: стражи с пылающими мечами, великаны с рогами, гарпии с когтями, что рвали воздух. Битва вспыхнула мгновенно.
Я шёл в авангарде. Первый демон — рогатый великан с молотом из чёрного камня — бросился на меня. Я не уклонился. Посох вспыхнул — белый свет ударил в грудь, прожигая броню и плоть. Великан взревел, но меч уже описал дугу — клинок вошёл в шею, руны на нём загорелись, и голова отделилась, падая в болото Стикса с тяжёлым всплеском.
Рядом ангелы рубили стражей — мечи света рассекали тени, крылья отражали пламя гробниц, превращая его в радугу. Демоны корчились, их крики тонули в хоре небесных голосов. Один из ангелов — молодой, с крыльями, ещё не тронутыми копотью — получил удар гарпии в плечо, кровь брызнула серебром. Он не закричал — просто повернулся, меч вошёл в грудь твари, и она рассыпалась пеплом.
Мы продвигались к воротам. Стены Дита дрожали под ударами света — трещины побежали по железу, руны вспыхивали и гасли. Демоны лезли из гробниц — еретики, чьи тела горели, но не умирали, бросались на нас с криками своих заблуждений. Я поднял посох — круг света разошёлся волной, сметая десятки. Они падали, корчась, пламя гасло в их глазах.
Ворота пали. Железо треснуло, кости разлетелись, рубины лопнули кровавыми осколками. Мы вошли в город.
Улицы Дита — лабиринт теней и иллюзий. Дома менялись: собор становился тюрьмой, тюрьма — пастью. Демоны выскакивали из стен, из пола, из воздуха. Один — тень с лицом, составленным из сотен глаз — бросился на меня. Я шагнул навстречу, меч описал круг — тень разорвалась, глаза лопнули, как пузыри, и она рассеялась дымом.
Ангелы шли молча. Нет ярости — только долг. Один из них пал — гарпия вонзила когти в спину, разрывая крылья. Он не кричал — просто повернулся, свет из ладони ударил в тварь, испепеляя её. Тело ангела опустилось на колени, крылья погасли, но глаза оставались спокойными — он знал, что это не конец.
Мы продвигались к центру — к цитадели, где Фарината и другие ересиархи ждали в своих пылающих гробах. Город горел — пламя гробниц поднималось выше стен, река Флегетон кипела ярче, болото Стикса бурлило. Демоны падали тысячами, но их место занимали новые — Ад не кончался.
Я остановился у центральной площади. Здесь — огромная гробница, из которой поднимался столб пламени. Внутри — Фарината, ересиарх, чьи глаза горели ненавистью.
— Ты пришёл, Архангел, — сказал он голосом, что эхом отдавался в костях. — Но Ад вечен.
Я поднял посох.
— Нет. Только твоя иллюзия.
Свет ударил — белый, чистый, как первый день. Гробница треснула, пламя погасло, Фарината закричал — и рассыпался пеплом.
Город дрогнул. Стены начали рушиться — медленно, величественно, как падение империи. Демоны отступали, их крики тонули в хоре ангелов. Мы стояли посреди руин — свет Рая разливался по улицам, гасил пламя, успокаивал стоны.
Город Дит пал под нашим напором — стены треснули, как скорлупа древнего яйца, из которого вылуплялась новая эра. Руины дымились, гробницы еретиков погасли, их пламя ушло в землю, оставив лишь чёрные шрамы на равнине. Ангелы стояли в тишине, их крылья сияли ровным светом, освещая улицы, где тени ересей рассеивались, как утренний туман. Нет торжества, нет ликования — только исполнение. Я парил над центром, посох в руке теплым, как вечный свет, демоническая сущность внутри — спокойным эхом, напоминанием о балансе. Мы взяли круг. Но Ад не сдаётся тихо.
Вдруг воздух задрожал — не от наших шагов, а от чего-то глубинного, как будто сама ткань Ада содрогнулась в родовых муках. Небо над окраинами города раскололось четырьмя трещинами — порталами, что вспыхнули, как раны на теле мироздания. Из них вышли они: Баал, Вельзевул, Бегемот, Астарот — князья Ада, телепортированные из нижних кругов с подкреплением, что могло бы затмить само солнце.
Баал вышел первым из южной трещины — грозный, как буря над морем, его форма — вихрь молний и ветра, рога извитые, как корни древнего дуба, глаза — два грозовых фронта, полных грома. За ним — легионы штормовых демонов, чьи тела из облаков и дождя, несущие ураганы в ладонях.
Вельзевул материализовался на востоке — повелитель мух, его тело — рой из миллионов насекомых, сливающихся в фигуру с крыльями, жужжащими, как вечный ропот греха. Глаза — фасеточные, отражающие тысячи мук. С ним — 666 легионов ада: орды, что хлынули, как чума, — демоны с телами, покрытыми язвами, рогатые твари с жалами, теневые сущности, что пожирали свет. Шестьсот шестьдесят шесть — число зверя, армия, что могла затопить мир, ревущая, воющая, их шаги трясли равнину, поднимая пыль из пепла еретиков.
Бегемот явился с севера — колосс, чьё тело — сплав плоти и камня, брюхо огромное, как холм, пасть, полная зубов, что могли перемолоть горы. Он шёл тяжко, земля трескалась под ногами, оставляя следы, из которых сочилась кипящая кровь Флегетона. Его легионы — звериные орды: гиппопотамы с рогами, слоны из теней, львы с пылающими гривами, — рычащие, топчущие всё на пути.
Астарот вышел с запада — прекрасный и ужасный, ангелоподобный, но с копытами и хвостом змеи, в руках — книга ересей, из которой сыпались искры лжи. Его глаза — зеркала, отражающие худшие страхи. С ним — легионы обманщиков: демоны-иллюзионисты, что меняли форму, становясь то тенями, то копиями ангелов, сея хаос.
Они ударили одновременно — не хаотично, а в совершенной симфонии разрушения. 666 легионов хлынули на нас, как цунами из тьмы. Демоны Баала несли молнии, что били в наши ряды, испепеляя крылья, оставляя обугленные силуэты. Вельзевуловы рои жалили, впрыскивая яд ересей, ангелы падали, корчась в муках сомнений. Бегемот топтал, его звери рвали тела, кровь ангелов — серебряная, сияющая — смешивалась с чёрной демонической. Астарот сеял иллюзии — ангелы били по теням, тратя силы впустую.
Мы отвечали спокойно — мечи света рубили легионы, щиты отражали молнии, превращая их в радуги. Но их было слишком много. Волна за волной, они оттесняли нас от руин Дита, назад к равнине. Я парил в центре, посох сеял волны света, что сметали сотни, но за ними шли тысячи. Демоническая сущность внутри шептала тактики — я отвечал ударами, разя князей: молния в Баала, что заставила его вихрь дрогнуть; меч в брюхо Бегемота, что разорвало его шкуру, выпустив пар.
Но силы были неравны. Князья телепортировались ближе, их атаки координированы — Баал ослеплял молниями, Вельзевул жалил, Бегемот давил, Астарот обманывал. Ангелы падали — не с криками, а с тихим сиянием, их тела растворялись в свете, возвращаясь в Рай. Мы отступали шаг за шагом, равнина гробниц снова загоралась под их топотом.
Наконец, нас вытеснили за пределы города, назад в лагерь Рая — к барьерам света у края равнины. Ворота Дита закрылись за ними, стены восстановились в миг, руны загорелись ярче. Князья стояли на окраинах, их фигуры — силуэты в пламени, легионы за спиной — океан тьмы.
Мы вернулись в лагерь — ангелы молча исцеляли раны, перестраивали ряды. Нет отчаяния — только подготовка. Ад усилился, но и мы не сломлены.
Баал стоял на краю равнины, где гробницы Дита ещё дымились, а воздух дрожал от недавнего штурма. Он не пришёл — он явился, как буря, что рождается из тишины, когда небо внезапно темнеет и первый гром уже живёт в костях.
Его тело было соткано из грозового света и тьмы одновременно: высокое, почти царственное, но лишённое человеческой мягкости. Кожа — цвета предгрозового неба, серая с фиолетовыми прожилками молний, что пробегали под ней, как жилы. Три головы венчали плечи, и каждая была совершенна в своей жуткой красоте. Человеческая — с лицом, которое могло бы принадлежать падшему королю: острые скулы, глаза цвета грозового фронта, корона из сплетённых молний, что шипели и искрились, не касаясь кожи. Кошачья — грациозная, с узкими зрачками, что отражали тысячи теней, и ушами, ловившими каждый шёпот ереси в мире. Жабья — широкая, влажная, с глазами, полными яда и древней тоски, пасть чуть приоткрыта, из неё сочился дым, пахнущий дождём после пожара.
Туловище — стройное, мускулистое, как у воина, что никогда не знал усталости. Руки длинные, с пальцами, увенчанными когтями, что могли бы разорвать ткань реальности. Спина покрыта плащом из теней, который шевелился, словно живой, и иногда в нём проступали лица тех, кто когда-то молился ему как богу. Ноги — мощные, переходившие в копыта, обвитые цепями молний, что звенели при каждом шаге, как далёкий гром.
Он управлял Востоком Ада — землями, где вечные бури неслись над чёрными равнинами, а дождь падал не водой, а раскалёнными каплями, что прожигали души до костей. Его царство — лабиринт ветров и молний, где грешники, предавшиеся идолопоклонству и гордыне, висели на невидимых крючьях, подставляя лица под удары грома, что повторяли их собственные ложные клятвы. Воздух там всегда был тяжёл от озона и пепла, а небо — сплошной грозовой фронт, в котором иногда проступали лица тех, кто когда-то поклонялся ему под другими именами: Баал-Хадад, Ваал, Вельзевул в ранних своих воплощениях.
Шестьдесят шесть легионов следовали за ним — не маршируя, а несясь вихрем. Демоны-штормовики с телами из туч и молний, гарпии, чьи крылья оставляли следы электрических разрядов в воздухе, тени, что становились невидимыми и шептали ереси прямо в уши. Они не кричали — они гудели, как приближающийся ураган, и от их присутствия земля покрывалась инеем из электричества, а камни трескались, выпуская искры.
Баал не говорил — он был голосом бури. Когда он поднял руку, молния ударила в небо, и небо ответило: туча раскололась, и из неё хлынул дождь, но не вода — раскалённые стрелы света, что падали на равнину Дита, испепеляя остатки ангельского света. Его глаза — три пары — смотрели одновременно во все стороны: человеческая видела правду, кошачья — ложь, жабья — слабость. И в каждой паре горела та же гордыня, что когда-то свергла его с небес: он помнил себя богом, и до сих пор считал, что им остаётся.
Он не спешил. Он знал, что время — его союзник. Буря не торопится — она приходит и забирает всё. И когда он шагнул вперёд, земля под ним дрогнула, а ветер завыл его имя на тысячу голосов: «Баал… Баал… Баал…»
Вельзевул стоял на восточной окраине Дита, где равнина гробниц переходила в чёрное болото Стикса, и его присутствие было подобно рою, что рождается из тишины и заполняет всё пространство, не оставляя места дыханию.
Он не пришёл — он распространился. Тело его не имело чётких границ: миллионы мух, ос, шершней и иных крылатых тварей сливались в одну фигуру, огромную и текучую, как живое облако, что дышит и шевелится. В центре этого роя проступало подобие человеческого силуэта — высокий, худой, с плечами, что казались сотканными из теней и хитиновых панцирей. Кожа (если это можно было назвать кожей) была чёрной, маслянистой, с зелёными и синими переливами, как панцирь жука под лунным светом. По ней ползали отдельные насекомые — то вылетали, то возвращались, оставляя за собой следы слизи и яда.
Голова — самая жуткая часть. Не одна, а множество: рой формировал лицо, где глаза были тысячами фасеточных линз, каждая из которых отражала отдельную муку, отдельную ложь, отдельную ересь. Зрачки отсутствовали — вместо них тысячи крошечных глаз, что смотрели одновременно во все стороны, ловя каждое движение, каждую мысль. Рот — широкая щель, из которой вылетали и влетали мухи, обнажая ряды мелких, острых зубов, похожих на жвала. Когда он говорил, голос был не единым — это был хор жужжания, шороха крыльев, скрежета хитиновых лап, и в этом хоре можно было расслышать тысячи голосов, повторяющих одно и то же: «Вельзевул… Вельзевул…»
Крылья — огромные, перепончатые, составленные из крыльев насекомых, они дрожали и гудели, создавая низкий, вибрирующий тон, от которого воздух становился густым, как сироп. Руки — длинные, тонкие, с пальцами, заканчивающимися жалами, что могли впрыснуть яд сомнений и разложения. Ноги — многоногие, как у паука, но покрытые хитином, они позволяли ему двигаться по любой поверхности — по стенам, по потолку, по воздуху, — не касаясь земли, ибо земля была слишком чиста для него.
Вельзевул правил Восточными Болотами Ада — землями, где вечная гниль и разложение смешивались с ядом лжи. Его царство — огромные топи, где вода чёрная, как смола, а воздух пропитан запахом гниения и серы. Души здесь не корчились в пламени — они медленно растворялись, разлагаясь заживо, их плоть превращалась в слизь, а разум — в рой мух, что жужжал внутри черепа, повторяя их грехи. Он был князем мух, повелителем разложения и эпидемий, тем, кто сеял чуму не только тела, но и духа. Его легионы — шестьдесят шесть, но каждый легион был бесконечным: рои, что могли покрыть небо, проникнуть в любую щель, отравить любой разум. Они не рубили мечами — они жалили, ползали, гнили, заставляли жертву разлагаться изнутри, пока та не становилась частью роя.
Когда Вельзевул поднял руку, рой взвился вихрем — миллионы крыльев загудели, как далёкий гром, и воздух наполнился жужжанием, от которого уши закладывало, а разум начинал трещать по швам. Мухи вылетали из его тела, как стрелы, и падали на равнину Дита, покрывая гробницы живым ковром, проникая в трещины, в глаза, в уши, сея яд сомнений и разложения.
Он не спешил. Он знал, что время — его союзник. Гниение не торопится — оно приходит медленно, но неотвратимо. И когда он шагнул вперёд, земля под ним зашевелилась: трава (если там была трава) почернела, камни покрылись плесенью, а воздух стал тяжёлым от запаха гнили.
Вельзевул не говорил — он жужжал. И в этом жужжании было всё: ложь, разложение, вечная чума души.
Бегемот явился с севера, и земля под ним застонала, как живое существо, что вот-вот разорвётся от тяжести. Он не шёл — он надвигался, подобно горе, что сорвалась с места и медленно, неотвратимо катится вниз, давя всё на пути.
Его тело было чудовищным сплавом плоти и камня: огромный торс, покрытый чёрной, потрескавшейся шкурой, сквозь которую проступали жилы лавы и осколки базальта, будто кто-то вырезал его из недр вулкана и оживил. Брюхо — необъятное, округлое, как холм, покрытое складками кожи, что колыхались при каждом шаге, словно внутри плескалось целое море кипящей крови. Руки — толстые, как стволы древних деревьев, заканчивались лапами с когтями, что могли бы расколоть скалу одним ударом. Ноги — массивные колонны, каждая ступня оставляла в земле вмятины, из которых сочилась горячая смола и пар. Хвост — длинный, покрытый костяными пластинами, волочился за ним, оставляя борозды, как плуг, что пашет могилы.
Голова — самая ужасающая часть: широкая, бычья, с рогами, что закручивались назад, как спирали древнего зла. Глаза — два раскалённых угля, в которых отражались пожары нижних кругов, зрачки отсутствовали — только бездонная ярость. Пасть — огромная, полная зубов, похожих на обсидиановые кинжалы, из неё вырывался рёв, от которого трескались камни и гасло пламя гробниц. Когда он дышал, пар вырывался клубами, пахнущими железом и горелой плотью, а земля под ним трескалась, выпуская струи кипящей крови из Флегетона.
Бегемот правил Северными Топями и Пустошами Ада — землями, где вечный голод и обжорство сплетались в одно. Его царство — бесконечные равнины, где души обжор и насильников бродили, пожирая друг друга, но никогда не насыщаясь. Их тела раздувались от голода, кожа трескалась, внутренности вываливались, но они продолжали есть — рвали куски из себя и из соседей, крича от боли и жажды. Воздух там был тяжёлым от запаха гниения и крови, земля — жирной от пролитых жизней, а небо — низким, давящим, как брюхо самого Бегемота.
Он управлял легионами звериных демонов: гиппопотамы с рогами и клыками, слоны из чёрного камня, львы с гривами из пламени, кабаны, чьи клыки могли пробить броню ангела. Они не маршировали — они топтали, давили, рвали. Каждый их шаг оставлял следы, из которых сочилась кровь, а рёв сливался в один бесконечный вой голода.
Когда Бегемот поднял лапу, земля вздрогнула, и из трещин полезли его звери — рычащие, ревущие, топчущие всё на пути. Он не говорил — он рычал, и в этом рыке было всё: вечный голод, что пожирает мир, сила, что не знает меры, ярость, что не знает пощады.
И в этом имени уже не было мольбы — только обещание, что всё живое будет раздавлено, съедено и забыто под его тяжестью.
Астарот явился с запада, и его приход был подобен зеркалу, что треснуло и отразило худшее из того, что таилось в сердцах.
Он был прекрасен — невыносимо, мучительно прекрасен. Высокий, стройный, с кожей цвета лунного света, но с прожилками чёрного, как трещины в мраморе. Лицо — ангельское: тонкие черты, глаза огромные, цвета расплавленного золота, губы изогнутые в улыбке, что могла бы заставить забыть о грехе. Волосы — длинные, серебристые, струились, как жидкий металл, и в них иногда проступали лица тех, кто когда-то поверил его лжи. Крылья — белые, но с чёрными прожилками, как будто свет и тьма сплелись в одно. Хвост — змеиный, длинный, с жалом на конце, что капало ядом сомнений. Копыта — изящные, чёрные, оставляли следы, в которых отражались худшие воспоминания тех, кто на них ступал.
В руках он держал книгу — древнюю, переплетённую из человеческой кожи, страницы которой шевелились, как живые. Из неё сыпались искры лжи — каждая искра становилась иллюзией, шептала, обманывала, заставляла видеть то, чего нет.
Астарот правил Западными Зеркалами Ада — землями, где правда и ложь сплетались в лабиринт отражений. Его царство — бесконечные залы зеркал, где души гордецов и обманщиков видели себя такими, какими они хотели быть, но каждый раз отражение искажалось, показывая истинную мерзость. Они блуждали там вечно, крича от ужаса перед собственной правдой, пока не растворялись в стекле. Воздух там был сладким, как мёд, но отравленным — каждый вдох приносил новую ложь, каждый выдох — новую иллюзию.
Его легионы — демоны-иллюзионисты: тени, что меняли форму, становясь копиями ангелов, друзей, любимых, чтобы ударить в спину; зеркальные големы, что отражали атаки и возвращали их сторицей; шептуны, чьи голоса проникали в разум и заставляли сомневаться в самом себе.
Когда Астарот поднял руку, книга раскрылась, и из неё хлынули иллюзии — ангелы видели своих павших братьев, друзей, семьи, и на миг их мечи дрогнули. Но иллюзии были хрупки — свет истины рассеивал их, как дым.
Он не спешил. Он знал, что ложь — самое острое оружие. И когда он улыбнулся, в этой улыбке была вся красота падшего ангела — и вся его погибель.