Послушайте. Вы когда-нибудь сходили с ума от звука? Не от громкого, не от резкого, а от тихого, навязчивого, который повторяется каждую ночь в одно и то же время? Мой новый сосед сверху — если его вообще можно назвать соседом — сводит меня с ума уже вторую неделю. Только вот беда: сосед этот… умер год назад.
Меня зовут Алексей, мне тридцать семь, я иллюстратор книг. Работа у меня тихая, кабинетная, требует сосредоточенности. После развода я снял квартиру в старом панельном доме на окраине. Дёшево, сердито, и, как мне казалось, спокойно. Дом — классическая «панелька» конца восьмидесятых: двенадцать этажей, узкие лестничные клетки, лифт с зеркалами в трещинах и запах кошачьей мочи в подъезде.
Первая ночь на новом месте всегда тревожная. Ворочаешься, прислушиваешься к скрипам, привыкаешь, что холодильник гудит иначе, чем на старой квартире. Но в ту ночь я проснулся не от скрипа.
Тук-тук-тук… Ш-ш-ш-р-р… Тук-тук-тук.
Я сел на кровати, вслушиваясь в темноту. Звук шёл сверху. Будто кто-то катает по полу стеклянные шарики. Сначала один, потом второй, потом сразу несколько — рассыпает, собирает и снова катает. Часа два, не меньше.
«Соседи, блин, — подумал я. — Детям купили какую-нибудь игрушку, а те развлекаются в час ночи».
Я зарылся лицом в подушку и кое-как уснул.
***
Утром я вышел на лестничную клетку, посмотрел наверх. Надо бы познакомиться с жильцами, чтобы в следующий раз просто подняться и вежливо попросить не шуметь по ночам.
По лестнице спускалась пожилая женщина в вязаной кофте, с седыми кудряшками и пустой авоськой. Она окинула меня цепким взглядом из-за толстых стёкол очков.
— Молодой человек! А вы, видать, новенький в нашем подъезде? — спросила она без всякого стеснения.
Я кивнул.
— В сорок пятую въехал, — ответил я, понимая, что от местных бабушек всё равно ничего не скроешь.
— Зинаида Петровна, — представилась она, хотя я не спрашивал. — А вы, стало быть, в сорок пятую въехали? Квартирка хорошая, прежние жильцы выехали, говорят, развелись, как и вы. Вы ж разведённый, да? По глазам вижу, и тут же добавила: — А я всё про наш подъезд знаю. Вы, если что, обращайтесь.
Я вспомнил про ночной шум и решил спросить:
— А скажите, в сорок седьмой кто живёт? Надо бы познакомиться, а то по ночам шумят немного.
Зинаида Петровна посмотрела на меня с выражением, в котором смешались удивление и любопытство.
— В сорок седьмой? — переспросила она. — Голубчик, там же никто не живёт. Уже год как пусто. Старик там жил, одинокий, на железной дороге служил, путейцем был. Тихий, неприметный. А год назад умер. В мае. Похоронили за счёт государства, родни-то не нашлось.
Я нахмурился.
— Как умер? А кто же тогда шумит по ночам?
Зинаида Петровна приблизилась ко мне почти вплотную и заглянула в глаза с хитринкой.
— А что, шумит? — спросила она проницательно. — И какой шум?
Я замялся, но решил сказать правду. В конце концов, мне нужна была информация.
— Шарики. Будто кто-то катает по полу стеклянные шарики. Каждую ночь, ровно в час.
Зинаида Петровна слушала очень внимательно, потом кивнула, будто подтверждая свои мысли.
— Ну да, ну да… Старик этот, царствие ему небесное, он тоже, говорят, по ночам не спал. Всё ходил, слушал что-то. А перед смертью вовсе чудной стал. Соседи из сорок шестой рассказывали, что он им говорил про поезда, про шарики какие-то… — она помолчала. — Только вы не думайте, милок, что я в приметы верю. Но народ говорит: дух его никак не успокоится. Будто бы он по ночам по пустой квартире ходит и в шарики играет.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Так вы думаете, это… привидение?
Зинаида Петровна вздохнула, поправила очки.
— А кто ж его разберёт? Дом старый, звук знаете, как гуляет? Из сорок седьмой вроде идти не должен — пусто там, хоть шаром покати. А слышно — будто сверху. Может, сбоку, может, снизу, а кажется, что над головой. Может, трубы это, может, соседи за стенкой. А если… — она снова понизила голос, — а если дух, то ему ничего не сделаешь. Смириться надо.
Зинаида Петровна пошла вниз по лестнице, напоследок перекрестив меня на прощание.
***
В ту ночь шарики вернулись.
Я лёг пораньше, надеясь выспаться. Но ровно в час ночи, как по расписанию, началось: тук-тук-тук, ш-ш-ш-р-р, тук-тук-тук. На этот раз звук был отчётливее. Будто кто-то сидел прямо над моей кроватью и методично, с чувством, перекатывал шарики по полу.
Я вскочил, накинул куртку и рванул наверх. На площадке горела тусклая лампа, пахло сыростью. Я позвонил в дверь 47-й квартиры раз, другой, третий. Тишина. Я стал колотить кулаком.
— Откройте! Немедленно прекратите шум!
За соседней дверью залаяла собака, кто-то заворчал. Из квартиры 46 выглянул заспанный мужик в майке-алкоголичке.
— Ты чего ломишься, псих? Там же никого нет!
— А шарики? — выпалил я. — Вы слышите шарики?
Мужик посмотрел на меня, как на умалишённого, и захлопнул дверь. Я остался один на лестничной клетке. Прислонился ухом к двери — тишина. Спустился в свою квартиру — и звук возобновился.
Я не спал трое суток.
Честное слово, я пытался держаться. Днём я работал, пил кофе литрами, отвлекался на заказы. Но стоило солнцу сесть, как внутри меня всё сжималось в ожидании. В час ночи они приходили. Шарики. Иногда мне казалось, что я слышу не просто перекатывание, а шаги. Кто-то ходил по комнате и играл. Кто-то, кого быть не могло.
Я решил действовать радикально.
В доме был чердак, а с чердака — выход на крышу. Я вычислил, что из слухового окна можно подобраться к окнам сорок седьмой квартиры. Конечно, это было глупо, опасно и незаконно. Но когда мозг плавится от недосыпа, закон становится понятием относительным.
Я дождался ночи, взял фонарик, отмычку (набор для творчества, оставшийся ещё с универа, когда я подрабатывал курьером) и полез наверх.
Чердак встретил меня запахом пыли и голубиного помёта. Я нашёл хлипкую лестницу, ведущую к слуховому окну, открыл его и выбрался на крышу. Ветер чуть не сбил меня с ног. Внизу светились окна спальных районов, где-то далеко гудел город.
Я добрался до края, где, по моим расчётам, находилась квартира 47. Окно было занавешено плотной тканью. Я посветил фонариком сквозь щель. Увиденное меня не обрадовало: пустая комната, мебель, накрытая чехлами, пыль на подоконнике. Никого. Ни души.
Я уже собрался уходить, как вдруг услышал этот звук здесь, на крыше. Отчётливый, громкий, настоящий. Тук-тук-тук. Шарики катались прямо подо мной, под ногами, где-то в стене.
Я отшатнулся, поскользнулся и едва не слетел вниз. Сердце колотилось как бешеное. Я кое-как спустился обратно на чердак и нос к носу столкнулся с человеком.
— А, чёрт!
Передо мной стоял бомж. Местный житель подвала по прозвищу Коля-Кулёк. Воняло от него перегаром и сыростью, но глаза смотрели удивительно ясно.
— Ты тоже на шарики ходил смотреть? — спросил Коля, шмыгая носом. — Многие ходят. А потом боятся.
Я попытался отдышаться.
— Ты… ты их тоже слышишь?
Коля кивнул и почесал заросшую щёку.
— А то. Весь дом слышит. Только молчат. Боятся, что за психов примут. А ты не бойся. Ты вот что знай: старик этот, из сорок седьмой, он на железной дороге всю жизнь. Путейцем был. Это когда рельсы кладут, пути обслуживают. Может, ему поезда снятся? Или он эшелоны считает, которые проворонил? — Коля захихикал, и от этого смеха мне стало совсем не по себе.
Я вышел из чердака, спустился к себе и рухнул на кровать. Спать я не мог. Шарики стучали, стучали, стучали.
К утру у меня созрело решение: если я не выясню, что это, я сойду с ума. Или уеду. А уезжать некуда — деньги за квартиру внесены за полгода вперёд.
Я заставил себя не думать об этом хотя бы днём. Решил заняться бытовыми делами, отвлечься на что-то приземлённое. Например, приготовить еду. В холодильнике, кроме яиц и лука, ничего не было. И тут я вспомнил маму.
В детстве, когда я боялся засыпать, она говорила: «Хочешь, я сделаю тебе яйца, фаршированные луком?» Это было наше семейное блюдо. Простое, сытное, пахнущее домом.
Я поставил яйца вариться вкрутую. Ровно десять минут, как учила мама. Пока они кипели, я мелко-мелко нарезал две луковицы. Луковицы попались злые — глаза защипало, и это было почти приятно, потому что возвращало в реальность.
Яйца сварились. Я залил их ледяной водой, чтобы легче чистились, потом аккуратно снял скорлупу. Разрезал каждое яйцо вдоль, вынул желтки в отдельную миску. На сковороде уже шкворчало подсолнечное масло, и я высыпал туда лук. Жарить нужно не до хруста, а до мягкости, до золотистого цвета, чтобы лук потерял свою горечь и стал сладким.
Пока лук томился, я размял желтки вилкой в мелкую крошку. Добавил к ним готовый лук прямо с маслом со сковороды, положил ложку майонеза, щепотку соли, перца. Мама всегда говорила: «Соли меньше, майонеза больше — вот секрет». Я перемешал всё в однородную пасту.
Потом, чайной ложкой, я аккуратно наполнил лунки в половинках яиц, формируя небольшие горки. Получилось двенадцать румяных аппетитных лодочек.
Я поставил тарелку на стол, налил чай, сел. Откусил кусочек. Вкус был точь-в-точь как в детстве: нежная горечь лука, жирный майонез, рассыпчатый желток. Мамин вкус.
Но почему-то сейчас он показался мне пресным. Или это шарики всё испортили? Я жевал и смотрел в потолок. Звук не исчез, он просто ждал, когда я закончу ужин, чтобы вернуться.
И тут меня осенило.
Я сидел, смотрел наверх, слушал этот отчётливый, громкий звук… И вдруг понял: если звук такой чёткий, почему он идёт именно сверху? В панельных домах звук гуляет как хочет. Он может прийти из стены, сбоку, снизу, а ухо обманет — покажется, что сверху.
Я отложил вилку, взял стакан, приложил его к стене, к полу, к батарее. Потом лёг на пол и прижался ухом к холодному линолеуму. И замер.
Звук шёл не сверху.
Он шёл снизу.
Из-под пола. Из квартиры этажом ниже.
#Детектив #ДзенДетектив #ПрочтуНаДосуге #ЧитатьОнлайн #ЧтоПочитать