Глава 12. По заветам Наполеона
Битва с Баалом разразилась как гроза, что рождается из ясного неба — внезапно, ослепительно, с громом, который раскалывает не только воздух, но и саму душу. Мы шагнули через Стикс, где вода уже дрожала от нашей крови и их праха, и двинулись на юг, к равнине гробниц, где Баал стоял столпом бури: вихрь молний кружил вокруг него, освещая горизонт вспышками, от которых даже чёрный камень Дита казался белым на мгновение.
«По Наполеону, — сказал я тихо, но голос разнёсся по рядам, как раскат грома в хоре. — Разбиваем по одному. Баал и его штормовые предатели — следующими. Их молнии гаснут в нашем свете. У нас преимущество — в ясности, которую тьма не сломает.»
Ангелы кивнули — без слов, без эмоций, только холодная, отточенная решимость. Но внутри меня демоническая сущность уже не шептала — она выла, как раненый зверь.
Баал ждал на южной равнине, его грозовой плащ трепетал, молнии хлестали, как плети из света и тьмы. За ним парила армия падших — миллионы ангелов, некогда наших: крылья серые, прожилки электричества текли по перьям, лица искажённые, глаза полны грома. Они гремели хором, от которого земля дрожала:
«Они пришли в цепях света! Мы — свободны в буре!»
Я шагнул вперёд, посох вспыхнул — белый свет разошёлся волной, как дыхание Господа над водами.
«Предатели! — прогремел я, голос эхом отразился в молниях, но не исказился. — Вы отвергли свет за молнию? За Баала, что сеет хаос вместо плодородия? Вы, кто пели в хорах небес, теперь рычите в тучах? Я ненавижу вас — за предательство, за каждый гром, что вы направили против братьев!»
Они ответили ревом бури, полным презрения и боли:
«Как ты не видишь, цепной пёс? Бог — ураган, что ломает! Баал — сила без оков! Буря — свобода, гром — правда!»
Мы ринулись вперёд, разбивая по Наполеону: сначала правый фланг, где штормовые големы сеяли молнии. Свет наших мечей ударил — молнии отразились, но сломались, вспыхнув радугой, падшие ослепли, их визоры потрескались. Мы врубились в них — мечи рубили крылья, перья летели, как снег в урагане, кровь брызгала фонтанами, смешанными с искрами.
Левый фланг пал следующим — мы окружили, как волки стаю. Центр стал кульминацией. Баал парил над ними, молнии хлестали, бури множились: наши ряды видели себя в цепях, братьев — врагами.
«Не верьте глазам! — крикнул я. — Они лгут! Свет — истина!»
Посох взвился — столб света ударил в Баала, его вихрь дрогнул, молнии лопнули. Мы ринулись — мечи рубили, посохи жгли, они падали тысячами, визжа:
«Мы выбрали бурю!»
Но буря кончалась в луже собственной крови, крылья чернели.
Баал пал последним — я прыгнул, меч вошёл в грудь, руны вспыхнули, молнии сгорели в его глазах.
«Ты… цепной… — прохрипел он, глаза тускнели. — Свет… ураган…»
Свет из посоха ликвидировал его — тело треснуло, как туча, молнии полетели, он рассыпался в пыль, гремя:
«Буря… в цепях…»
Его армия пала до одного. Миллионы тел на равнине, крылья почернели, молнии угасли, буря развеяна. Кровь пропитала землю, перья вихрем уносились ветром.
Мы стояли среди руин — крылья в крови, но свет ярче. Ненависть ушла — осталась ясность. Два врага меньше. Два — впереди.
Битва с Вельзевулом вспыхнула, как чума в переполненном городе — незаметно, но неотвратимо, начиная с лёгкого зуда в душе, что разрастается в гниение всего сущего. Мы повернули на восток, к болотам разложения, где Вельзевул стоял воплощённым кошмаром: рой мух, слитый в фигуру, что жужжала, как тысяча похмельных ос.
«По Наполеону, — прогремел я. — Вельзевул и его жужжащие предатели — третьими. Их яд гниёт в нашем свете. У нас преимущество — в чистоте.»
Ярость взорвалась:
«Предатели! Вы отвергли свет за жужжание? За Вельзевула, что сеет чуму вместо плодородия? Я ненавижу вас — за каждый яд, что вы впрыснули в братьев!»
Они ответили хором жужжания:
«Бог — стерильность! Вельзевул — свобода в разложении! Гниение — правда!»
Свет резал рои, яд испарялся, падшие корчились, тела лопались, мухи сгорали. Центр стал кульминацией. Вельзевул парил, рой хлестал, чумы множились. Посох ударил — мухи сгорели, чума лопнула. Мы ринулись — мечи рубили, они падали тысячами, жужжа:
«Мы выбрали гниение!»
Вельзевул пал — меч вошёл в рой, руны вспыхнули, мухи сгорели.
«Ты… чистюля… Свет… стерильность…»
Тело лопнуло, он рассыпался в пыль, жужжа:
«Гниение… в цепях…»
Три врага меньше. Один — впереди.
Битва с Бегемотом обрушилась, как землетрясение в цирке уродов — тяжело, грохочуще, с топотом, от которого адские камни танцевали в панике. Мы повернули на север, к пустошам голода, где Бегемот стоял воплощённым обжорой: брюхо колыхалось, как океан из плоти и камня.
«По Наполеону, — прогремел я. — Бегемот — последним. Его голод пожрёт сам себя.»
Ярость взорвалась:
«Предатели! Вы отвергли свет за брюхо? За Бегемота, что сеет голод вместо плодородия? Я ненавижу вас — за каждый топот против братьев!»
Они ответили рёвом:
«Бог — голод души! Бегемот — сытость без границ! Обжорство — свобода!»
Свет резал, падшие лопались, тела разрывались, внутренности вываливались. Центр стал кульминацией. Бегемот топтал, голод множился. Посох ударил — брюхо дрогнуло, голод лопнул. Мы ринулись — они падали тысячами, рыча:
«Мы выбрали обжорство!»
Бегемот пал — меч вошёл в брюхо, руны вспыхнули, кишки сгорели.
«Ты… тощий… Свет… голод…»
Тело лопнуло, он рассыпался в пыль, рыча:
«Обжорство… в цепях…»
Все враги пали. Души грешников дрожали. Трещина росла, как улыбка судьбы.
Но это был не конец — лишь передышка перед сердцем тьмы. Мы шагнули вперёд, к следующему кругу ада, зная: впереди — сам Люцифер, шепчущий:
«Приходите, дети света… Я приготовил чай… с ядом вечности.»