Глава 9. Всадники Апокалипсиса
Мы стоим в снегу, вокруг воронка от мины — красное пятно, которое ветер уже начинает заметать белым. Грей лежит на импровизированных носилках, дыхание тяжёлое, прерывистое, лицо серое, губы синие. Анна прижимает свежий бинт к его культе — кровь всё равно просачивается, медленно, но упорно, словно тело отказывается сдаваться. Деметриус стоит на коленях рядом, держит руку Грея в своей, шепчет молитву — слова почти не слышны за воем ветра, но в них есть что-то, что заставляет даже Загожа замереть.
Я опускаюсь рядом с ними.
— Деметриус, — говорю тихо, но твёрдо. — Иди с ними. Анна не справится одна. Грей потерял слишком много крови. Ему нужен кто-то, кто будет держать его в сознании, напоминать, зачем он ещё дышит.
Деметриус поднимает глаза — в них слёзы, но не слабость. Он кивает медленно.
— Я не хотел оставлять вас… Но если это воля…
— Это не воля. Это необходимость, — перебиваю я. — Иди. Спаси его. А мы закончим то, ради чего пришли.
Он встаёт, крестит нас всех — медленно, как будто благословляет на бой. Потом помогает Анне поднять носилки. Грей пытается что-то сказать, но выходит только хрип. Анна наклоняется к нему, шепчет:
— Держись, слышишь? Мы тебя вытащим. Обещаю.
Они уходят — трое силуэтов в метели: Анна впереди, прокладывает путь, Деметриус сзади поддерживает носилки, Грей между ними — как раненый ангел, которого несут прочь от ада. Снег быстро заметает их следы. Через минуту они исчезают совсем.
Я стою ещё секунду, глядя туда, где они пропали. В груди — пустота, но не отчаяние. Что-то горячее, острое, как осколок стекла. Я поворачиваюсь к оставшимся.
— Двигаемся, — голос мой звучит хрипло. — За них. За всех, кто уже не сможет встать.
Никто не отвечает. Просто кивают. Биток поправляет очки дрожащими пальцами. Загож молча проверяет арбалет. Большой М перезаряжает винтовку — каждый щелчок звучит как удар сердца. Лжепавел молча кладёт руку мне на плечо — не говорит ничего, но этого и не нужно.
Мы ползём дальше.
Снег теперь кажется тяжелее. Каждый шаг — как будто ноги наливаются свинцом. Холод вгрызается в кости, но я его почти не чувствую — внутри горит другое. Кровь Грея всё ещё на моих руках, липкая, остывшая. Я не вытираю её. Пусть остаётся. Напоминанием.
Через полчаса мы добираемся до второй линии датчиков. Большой М снимает ещё одного дрона — тихий хлопок, и машина падает в снег, как подбитая птица. Загож чует патруль раньше, чем мы его видим. Мы ложимся в сугроб — лица утопают в белом, дыхание задерживаем.
Собаки проходят в пяти метрах. Их глаза светятся в темноте, пар из пасти — как дым. Один поворачивает голову в нашу сторону — и вдруг замирает. Загож тихо рычит что-то на своём языке — низко, гортанно. Собака отводит взгляд, скулит и уходит за патрулём.
— Спасибо, — шепчу я.
— Не за что, — отвечает он. — Они чувствуют смерть. А мы ещё не мертвы.
Мы поднимаемся. Дальше — вентиляционный вход. Биток подключается к панели — пальцы стучат по экрану, лицо освещено голубым светом. Пот на лбу, хотя минус тридцать.
— Ещё минута… — бормочет он. — Код сложный… но я…
Вдруг — вспышка боли в груди. Не моя. Его.
Биток дёргается, планшет падает в снег. Он хватает себя за грудь — пальцы в крови. Снайпер. С вышки, которую мы не заметили.
Большой М отвечает мгновенно — выстрел, крик наверху, тело падает с высоты, ломая снег. Но поздно.
Биток оседает. Кровь течёт изо рта, из раны в груди — пуля прошла навылет. Он смотрит на меня — глаза огромные, испуганные, но не сломленные.
— Я… почти… — шепчет он. — Вентиляция… открыта… идите…
Я падаю на колени, прижимаю ладонь к ране — кровь горячая, пульсирует под пальцами.
— Держись, слышишь? Держись!
Он качает головой — слабо, но твёрдо.
— Нет… времени… Идите… Пожалуйста…
Лжепавел опускается рядом, кладёт руку ему на лоб — тихо, почти ласково.
— Ты сделал больше, чем мог, брат.
Биток улыбается — криво, кроваво.
— Скажите… Анне… что я… пытался…
Глаза стекленеют. Дыхание останавливается.
Тишина.
Я сижу, не двигаясь. Кровь Битока смешивается с кровью Грея на моих руках. Двое за несколько часов. Двое, кто доверился мне.
Загож кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо.
— Он не зря умер. Вентиляция открыта. Идём.
Я встаю медленно. Ноги не слушаются. Но встаю.
— Да. Идём.
Мы забираем планшет Битока — экран ещё светится, схема мигает. Входим в вентиляцию — тесный, холодный туннель, пахнет металлом и машинным маслом. Ползём один за другим. Каждый метр — как километр.
Мы ползём по вентиляционному туннелю — тесному, душному, с металлическим привкусом во рту. Стены холодные, как лёд из девятого круга, эхо наших движений отдаётся тихо, приглушённо. Я впереди, за мной Лжепавел, потом Загож — его дыхание ровное, как у зверя на охоте, — и Большой М замыкает, винтовка готова. Планшет Битока в моих руках мигает слабо, схема ведёт нас вниз, к серверной. Гул портала нарастает — низкий, вибрирующий, как сердце, которое вот-вот разорвётся.
Вдруг — вибрация в кармане. Телефон. Я замираю, достаю его — экран светится в темноте. Сообщение от Анны. Сердце сжимается.
«Нас остановили на КПП. Узнали. Они… всех. Прости. Закончи это за нас. Грей и Деметриус… они были героями. Люблю вас всех.»
Я читаю снова. И снова. Руки дрожат. Время отправки — пятнадцать минут назад. Они мертвы. Все трое. Убиты.
— Нет… — шепчу я, голос ломается. Телефон выскальзывает, падает с тихим стуком. Лжепавел подползает ближе, видит экран.
— О Господи… — бормочет он, лицо бледнеет. — Они…
Загож рычит тихо, глаза горят.
— Друзья. Они заплатят.
Большой М молчит, но я вижу, как сжимаются его кулаки. Я сижу в туннеле, прижавшись к стене, слёзы жгут глаза. Анна — её улыбка, когда она лечила нас. Деметриус — его тихие молитвы, которые держали нас вместе. Грей — его шутки, его сила. Все мертвы. Из-за нас. Из-за меня.
— Они… она успела отправить… — говорю я хрипло. — Перед… всем.
В груди — пустота, но она быстро заполняется яростью. Горячей, слепой. Я вытираю лицо, беру телефон обратно.
— Больше никаких игр в прятки, — говорю я, голос твёрдый, как сталь. — Они убили наших. Теперь мы убьём их всех.
Лжепавел кивает, глаза мокрые, но решительные.
— Концерт начинается. За них.
Мы ползём быстрее. Выходим из вентиляции в коридор — тёмный, с мигающими лампами. Охранники — двое — стоят у двери. Я не думаю. Выскакиваю первым, пистолет в руке. Выстрел в голову первому — он падает, кровь брызжет на стену. Второй оборачивается — Лжепавел уже там, гитара бьёт его по лицу, дробовик в упор. Грохот эхом по коридору.
— За Анну! — кричит он.
Загож рычит, волки материализуются из теней — стая из шести, зубы блестят. Они рвутся вперёд.
Мы бежим по коридорам — больше не прячемся. Сирена воет, красные огни мигают. Охранники выскакивают из комнат — мы встречаем их огнём. Большой М снимает с расстояния, каждый выстрел — смерть. Я стреляю на бегу, пули рвут плоть, кровь на полу, на стенах. Один охранник падает, хрипя, рука оторвана — я не жалею. Они убили наших.
— За Грея! — ору я, врываясь в зал. Там — засада. Гатлинги на треногах, гранатомёты в руках, танк в центре — огромный, пушка поворачивается.
Волки Загожа бросаются первыми — зубы впиваются в ноги солдатам, рвут. Но засада готова. Гатлинги оживают — трассирующие пули разрывают воздух, волки падают один за другим. Первый — с визгом, тело разорвано пополам, кровь брызжет фонтаном. Второй — граната взрывается у него под лапами, лапы отлетают, внутренности на пол. Третий, четвёртый — пули дырявят их, мех краснеет, они корчатся в агонии, глаза тускнеют.
— Нет! — рычит Загож, бросаясь вперёд. Он машет арбалетом, болты вонзаются в шеи, в глаза — солдаты падают, хрипя, кровь из ран хлещет артериальными толчками. Но танк стреляет — снаряд рвёт пол, волки разлетаются в куски, мясо и кости в воздухе.
Пятый волк — граната под него, взрыв разрывает брюхо, кишки вываливаются, он скулит, ползёт к Загожу, оставляя кровавый след. Шестой — гатлинг прошивает его, пули выходят с другой стороны, тело дёргается, как в конвульсиях, глаза стекленеют.
Все мертвы. Волки полегли — герои, верные до конца.
Но мы — я, Большой М, Загож, Лжепавел — ещё стоим. Пули свистят мимо — будто невидимая броня отводит их. Загож ревет, прыгает на гатлинг — клыки в горло стрелку, кровь брызжет на его морду. Большой М стреляет — гранатомётчик падает, голова разорвана. Лжепавел играет рифф — звуковая волна сбивает солдат с ног, дробовик добивает.
Я бегу к танку — ярость слепит. Взбираюсь на броню, пистолет в люк — выстрелы внутри, крики, кровь на приборной панели.
Зал в крови. Тела повсюду — разорванные, истекающие.
Мы стоим посреди зала, пропитанного кровью и порохом. Тела охранников лежат в неестественных позах, танк дымится, гатлинги молчат, гранатомёты валяются рядом с оторванными руками. Воздух тяжёлый, металлический, от него першит в горле. Мы четверо — единственные, кто ещё дышит в этом аду.
Загож вдруг останавливается. Он смотрит на пол, где лежат останки его стаи. Шесть волков. То, что от них осталось, уже не похоже на живых существ. Клочья меха, разорванные лапы, внутренности, вывалившиеся на бетон, глаза, которые ещё недавно горели умом и верностью, теперь пустые, стеклянные, покрытые инеем. Один волк — самый большой, вожак — лежит ближе всех к Загожу. Его брюхо разорвано гранатой, кишки тянутся по полу длинной розовой лентой, а морда всё ещё оскалена, будто он до последнего пытался защитить хозяина.
Загож опускается на одно колено. Медленно, как будто ноги его не держат. Его огромные зелёные руки дрожат — впервые я вижу, как дрожат руки орка. Он протягивает ладонь и касается морды вожака. Пальцы проходят по мокрой шерсти, по крови, по застывшему оскалу.
— Они… — голос Загожа ломается. Он говорит тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте — вся боль мира. — Они пришли со мной из дома. Из лесов, где снег был настоящим, а не этим… адским. Каждый из них знал моё имя с рождения. Они не были просто зверями. Они были… семьёй.
Он гладит морду вожака, как будто тот ещё может почувствовать.
— Этот… Клык. Он был первым. Когда я был мальчишкой и потерялся в буране, он нашёл меня. Лёг рядом, грел своим телом всю ночь. Я проснулся — а он смотрел на меня так, будто говорил: «Я здесь. Я всегда здесь». Он никогда не отходил от меня. Никогда.
Загож переводит взгляд на следующего волка — того, чьё тело разорвано пополам. Кишки лежат отдельно, как верёвки, а задние лапы всё ещё подёргиваются в посмертной судороге.
— Это была Лютня. Она родила троих щенков в прошлом году. Я помогал ей. Держал её за лапу, пока она выла от боли. Она доверяла мне больше, чем кому-либо. А сегодня… она бросилась на гранату. Чтобы я жил. Чтобы мы дошли.
Голос его дрожит сильнее. Он не плачет — орки не плачут, но слёзы текут по зелёной щеке, оставляя светлые дорожки в грязи и крови.
— А вот этот… Малыш. Самый молодой. Он боялся громких звуков. Прятался за мной, когда гремели выстрелы. Но сегодня… он прыгнул первым. Прямо на пулемётчика. Разорвал ему горло, прежде чем пули прошили его насквозь. Он умер с оскалом. С оскалом, который говорил: «Я не боюсь. Я с тобой».
Загож опускает голову. Плечи его трясутся. Он берёт голову вожака в ладони — осторожно, как будто боится сломать.
— Они не были моими питомцами. Они были моими братьями. Моими детьми. Моей стаей. Они пришли сюда не за славой. Не за битвой. Они пришли, потому что я их позвал. Потому что я сказал: «Нам нужна помощь». И они пришли. Без вопросов. Без сомнений. Они умерли за меня. За вас. За тех, кого даже не знали.
Он поднимает взгляд на нас. Глаза красные, мокрые, но в них — не слабость. В них — ярость, смешанная с такой тоской, что мне становится трудно дышать.
— Я чувствую их. До сих пор. Их тепло. Их запах. Их верность. Они не ушли совсем. Они здесь. Внутри меня. И я клянусь… клянусь их кровью, их последним вздохом… что каждый, кто поднял руку на них, заплатит. Каждый. До последнего.
Он встаёт медленно. Огромный, сломленный, но не побеждённый. Кровь стекает с его рук на пол.
— Идёмте. Портал ждёт. Хадсон ждёт. Сатана ждёт.
Он делает шаг вперёд — и его шаги уже не просто шаги. Это поступь зверя, который потерял всё и теперь не имеет ничего, кроме мести.
Лжепавел молча кладёт руку ему на плечо. Большой М кивает — коротко, без слов. Я смотрю на Загожа — и чувствую, как моя собственная ярость становится в тысячу раз сильнее.
— За них, — говорю я тихо.
— За них, — повторяют остальные.
Мы идём дальше.
Через кровь.
Через боль.
Через мёртвых друзей.
К тому, кто за всё это ответит.
Мы врываемся в серверную.
Дверь разлетается от одного удара плеча — металл гнётся, петли вырывает с мясом. Внутри — холодный полумрак, мигающие синие огни стоек, низкий гул сотен вентиляторов. В центре зала — огромное кольцо из чёрного металла, парящее над полом на несколько сантиметров. Внутри него — вертикальная плоскость, похожая на жидкое зеркало, но чёрное, масляное, живое. По краям кольца текут красные символы, пульсируют, как вены. Это оно. Врата. Координаты ада, зафиксированные в коде и энергии.
В комнате — двадцать три человека.
Охрана Хадсона — не обычные солдаты. Элита. Тяжёлая броня, шлемы с визорами, автоматы с подствольниками, двое с дробовиками, один с пулемётом на сошках. Ещё несколько техников у консолей — в белых халатах, но с пистолетами на поясе. Все поворачиваются одновременно. Кто-то кричит команду, кто-то поднимает оружие.
Я не жду.
Я просто иду вперёд.
Первый солдат делает шаг навстречу, вскидывает автомат. Я бью его кулаком в грудину — прямо сквозь бронепластину. Хруст рёбер, как сухая ветка, воздух вырывается из лёгких с кровавым хрипом, он отлетает назад, врезается в стойку серверов, гасит половину мониторов, сползает по стене, оставляя красную полосу.
Второй стреляет — очередь в грудь. Пули бьют, но я уже двигаюсь. Бронежилет принимает часть, остальное — мясо, которое давно привыкло к боли. Я хватаю ствол автомата голой рукой, сгибаю его в дугу, металл визжит. Солдат пытается вырвать оружие — я бью его локтем в висок. Череп ломается, как арбуз, мозг и кровь брызжут на плечо третьему, который стоял сзади.
Третий успевает выстрелить из дробовика — картечь разрывает мне кожу на плече, но я уже рядом. Хватаю его за шлем двумя руками, сжимаю — пластик трещит, металл гнётся, голова лопается внутри, как перезревший плод. Я отшвыриваю тело в сторону — оно врезается в техника, ломает ему позвоночник, оба падают мёртвыми.
Четвёртый и пятый бегут на меня с ножами. Я встречаю их на полушаге. Одного беру за запястье, выворачиваю руку до хруста, потом бью кулаком в солнечное сплетение — лёгкие лопаются, он кашляет кровью, падает на колени. Второго хватаю за горло, поднимаю одной рукой — ноги болтаются в воздухе, глаза вылезают из орбит. Сжимаю сильнее — хрящи ломаются, шея хрустит, как сухая куриная кость. Тело падает.
Пулемётчик разворачивает ствол. Я прыгаю через два стола, приземляюсь перед ним. Он жмёт на гашетку — очередь уходит в потолок. Я бью его открытой ладонью в грудь — сердце останавливается мгновенно, грудная клетка вдавливается внутрь, он отлетает на три метра, врезается в стену, сползает, оставляя кровавый след.
Остальные открывают огонь. Пули рвут воздух, бьют в меня, в плечи, в бёдра, в живот. Кровь течёт, но я не останавливаюсь. Я иду сквозь свинец.
Хватаю одного за бронежилет, разрываю его пополам — молнии на липучках разлетаются, тело падает. Другого бью кулаком в лицо — шлем вминается, носовая кость входит в мозг. Третьего поднимаю за пояс, крушу о серверную стойку — металл гнётся, стекло разлетается, он остаётся висеть на проводах, как тряпичная кукла.
Последние пятеро пытаются отступить к кольцу. Я догоняю. Одного бью ногой в колено — сустав ломается в обратную сторону, он падает с криком. Второго хватаю за голову и бью о третьего — черепа сталкиваются с мокрым хрустом. Четвёртого поднимаю над головой и бросаю в пятое тело — оба падают, позвоночники ломаются о бетон.
Тишина.
Только гул портала и тяжёлое дыхание.
Я стою посреди комнаты — весь в чужой крови, своей крови, осколках брони, обрывках мяса. Руки дрожат не от усталости — от ярости, которая уже не помещается внутри. Плечи, грудь, живот — в десятках огнестрельных ран, но я даже не чувствую их. Только жар. Только боль за тех, кого больше нет.
Кольцо портала пульсирует сильнее. Символы горят ярче. Сквозь чёрное зеркало уже проступает силуэт — огромный, рогатый, с глазами, как два расплавленных солнца.
Хадсон выходит из боковой двери. Один. Без охраны. В чёрном мундире, с улыбкой, от которой холоднее, чем снаружи.
— Ты всё-таки дошёл, — говорит он тихо. — Но уже поздно.
Я смотрю на него. Кровь капает с пальцев на пол.
Мы стоим в серверной, окружённые мёртвыми телами, воздух пропитан запахом крови и озона. Кольцо портала пульсирует ярче, чёрное зеркало внутри него начинает рябить, как поверхность озера под ветром. Символы на ободе пылают, как раскалённые клейма, и я чувствую, как реальность рвётся по швам.
Хадсон стоит у консоли, руки на пульте, глаза горят фанатичным блеском. Он не боится нас — ни меня, всего в ранах и чужой крови, ни Загожа, чьи глаза всё ещё мокрые от слёз по волкам, ни Большого М с винтовкой на изготовку, ни Лжепавла, чьи пальцы уже на струнах гитары.
— Ты опоздал, — говорит он спокойно, почти с жалостью. — Открытие началось. Десять лет подготовки. Десять лет… жертв.
Он нажимает кнопку, и на огромном экране над порталом оживают изображения — архивы, записи, которые он, видимо, хранил как трофеи. Я не хочу смотреть, но смотрю. Мы все смотрим.
Сначала — лаборатории, где первая Чума была выпущена. Миллионы умерли в агонии, корчась в судорогах, кожа покрытая язвами, лёгкие заполненные собственной кровью. «Первая волна», — шепчет Хадсон. — «Чтобы ослабить мир. Чтобы подготовить почву».
Потом — войны. Братоубийственные битвы, где брат шёл на брата. Камеры фиксируют казни: людей сжигали заживо в огромных кострах, посвящённых Баалу, их крики эхом разносились по полям. Другие — расстреливали в ямах, тела падали слоями, кровь стекала в землю, как подношение. «Вторая волна», — продолжает он. — «Кровь для фундамента. Миллионы душ, сломанных в битвах, чтобы напитать барьер».
Диктатуры следовали за этим. Голодные завоевания: народы морили голодом в лагерях, где люди ели друг друга, чтобы выжить день. Казни были публичными — отсечение голов, четвертование, живые погребения. «Третья волна. Голод для баланса. Их страдания — топливо для координат».
И наконец — финал. Последние годы: тайные ритуалы в бункерах вроде этого. Миллионы — да, миллионы — приносили в жертву самыми жестокими методами. Видео мелькают: людей разрывали на части механическими устройствами, медленно, чтобы продлить агонию — крики длятся часы, пока тело не сдаётся. Других топили в кислоте, плоть растворялась слой за слоем, глаза выгорали последними. Третьих подвешивали на крюках, кровь стекала в ритуальные чаши, сердца бились на виду, пока не останавливались. Дети, женщины, старики — никто не был пощажён. «Каждый удар, каждая капля крови — для него», — говорит Хадсон, голос дрожит от восторга. — «Десять лет. Миллионы душ, сломанных в муках, чтобы открыть дверь. Чтобы Сатана вышел и очистил этот мир. Их боль — ключ. Их смерть — цена».
Портал оживает. Чёрное зеркало трескается, как лёд, и из трещин вырывается жар — адский огонь, смешанный с холодом. Силуэт внутри становится чётче: рога, крылья, глаза, полные вечной ненависти. Земля дрожит, серверы искрят.
Я смотрю на это — и внутри меня ломается что-то последнее. За Анну, которая умерла, обнимая Грея. За Деметриуса, который молился до конца. За Битка, который успел открыть дверь для нас. За волков Загожа, которые погибли в агонии.
Хадсон улыбается.
— Добро пожаловать в новый мир.
В серверной воздух сгущается, как перед бурей. Хадсон стоит у консоли, его пальцы пляшут по клавишам, и портал пульсирует всё сильнее — чёрное зеркало внутри кольца трескается дальше, выпуская вспышки адского жара, смешанного с ледяным холодом. Символы на ободе пылают, как раскалённые клейма, и я чувствую, как реальность рвётся по швам.
Дверь в противоположной стене распахивается — не с грохотом, а с тихим, зловещим шипением, будто сама стена ожила. Входят они. Трое. Всадники. Не мифические фигуры из книг — реальные люди, сломанные и перекованные десятилетиями жертв. Их лица — маски из шрамов и фанатизма, глаза горят тем же безумием, что и у Хадсона.
Первый — Мор, лидер, выпустивший Чуму. Худой, как скелет, в лабораторном халате, пропитанном старой кровью, кожа покрыта язвами, которые сочатся гноем. В руках — шприцы с зелёной жидкостью, что шипит и дымится.
Второй — Война, военный диктатор. Широкоплечий, в потрёпанном мундире с медалями, покрытыми ржавчиной. В руках — ржавый меч и пистолет, лицо изуродовано ожогами от напалма.
Третий — Голод, завоеватель. Высокий, истощённый, но мускулистый, в цепях, которые он носит как доспехи. В руках — кнут с крючьями и пустая фляга, символ его жажды.
— Братья, — говорит Хадсон, принявший форму Смерти, улыбаясь. — Гости пришли. Давайте закончим ритуал.
Они не говорят. Просто идут вперёд. Мы не отступаем. Загож рычит, Большой М поднимает винтовку, Лжепавел бьёт по струнам — низкий рифф эхом отдаётся по залу. Я шагаю к Хадсону, чувствуя, как кровь из моих ран капает на пол — тяжёлыми, горячими каплями.
Битва начинается.
Сначала — один на один. Я на Смерть. Он бросается на меня с неожиданной скоростью — не как человек, а как тень. Его кулак бьёт в мою рану на плече — пальцы впиваются в мясо, рвут. Боль ослепляет, но я отвечаю: хватаю его за горло, сжимаю, поднимаю. Он хрипит, бьёт ногой в мою разорванную ногу — кость скрипит, кровь хлещет. Я швыряю его в стену — бетон трескается, но он встаёт, улыбается, кровь на губах.
Рядом — Загож на Войну. Орк ревет, арбалет отлетает в сторону, он бросается в рукопашную. Война машет мечом — лезвие режет зелёную кожу, кровь Загожа брызжет, но орк не отступает. Хватает врага за руку, ломает сустав с хрустом, как сухую ветку. Война стреляет из пистолета — пуля входит в плечо Загожа, выходит сзади, мясо рвётся. Но Загож бьёт кулаком в лицо — нос ломается, зубы летят.
Большой М на Голоде. Снайпер стреляет — пуля в бедро, Голод падает на колено, но встаёт, хлещет кнутом. Крючья впиваются в руку Большого М, рвут кожу, кровь течёт по стволу винтовки. Большой М отбрасывает оружие, хватает кнут, тянет — Голод летит вперёд, получает удар локтем в челюсть, кость хрустит.
Лжепавел на Море. Он играет аккорд — звуковая волна бьёт в уши, Мор корчится, но бросается, втыкает шприц в плечо. Жидкость жжёт, как кислота, Лжепавел кричит, но бьёт гитарой — дробовик в упор, грудь Мора разрывает, кровь и гной брызжут.
Но они не падают. Всадники встают — раны затягиваются, глаза горят ярче. Портал питает их. Мы меняемся.
Теперь два на два. Я и Загож на Смерть и Войну. Хадсон бьёт меня в живот — кулак входит в рану, внутренности жжёт. Я падаю на колено, кровь хлещет, но Загож хватает Войну, ломает ему руку, швыряет в Хадсона. Они падают клубком. Я встаю, бью Хадсона ногой в рёбра — хруст, он плюёт кровью. Загож выбивает меч Войны из рук, поднимает сам и вонзает в его плечо — кровь фонтаном.
Большой М и Лжепавел на Море и Голоде. Большой М хватает Голод за цепи, тянет — крючья рвут кожу врага, но Голод хлещет кнутом, режет руку Большого М до кости. Лжепавел стреляет из гитары — дробь разрывает плечо Мора, гной и кровь смешиваются. Большой М бьёт Голод кулаком в лицо — челюсть ломается, зубы падают.
Они встают снова. Теперь один на двоих. Я на Хадсона и Мора. Хадсон бьёт в лицо — кулак ломает скулу, кровь заливает глаз. Мор втыкает шприц в ногу — яд жжёт вены, мышцы горят. Я хватаю Мора за шею, сжимаю — хрящи ломаются, он хрипит, падает. Хадсон прыгает на спину, режет ножом по спине — кожа рвётся, кровь течёт рекой. Я скидываю его, бью кулаком в грудь — сердце сбивается, он кашляет кровью.
Загож на Войну и Голод. Война стреляет — пуля в грудь, Загож рычит, кровь хлещет. Голод хлещет кнутом — крючья впиваются в бок, рвут мясо. Загож хватает Голод, ломает ему позвоночник над коленом — хруст, как гром. Войну бьёт головой о стену — череп трескается, мозг вытекает.
Большой М на Хадсона (который встал) и Мора. Стреляет в Мора — пуля в глаз, мозг брызжет. Хадсон бьёт — кулак в челюсть Большого М, зубы летят. Большой М отвечает ударом приклада — нос Хадсона ломается, кровь заливает лицо.
Лжепавел на Войну и Голоде (они встают, раны затягиваются). Играет рифф — волна сбивает их, дробовик разрывает ногу Голоде — мясо отлетает. Война стреляет — пуля в плечо Лжепавла, кость дробится. Лжепавел бьёт гитарой — дробь в лицо Войны, челюсть разлетается.
Мы меняемся снова — хаос, все на всех. Кулаки, ножи, пули. Кровь везде — наша, их. Мои раны открыты, кровь течёт ручьями, зрение мутнеет, ноги слабеют. Но мы не останавливаемся. Загож ломает шею Мору — хруст, тело падает. Большой М стреляет в голову Голоде — мозг разлетается. Лжепавел разрывает Войну дробью — грудь в клочья.
Хадсон падает последним — я бью его кулаком в сердце, чувствую, как оно лопается под пальцами.
Они мертвы. Все четверо. Тела лежат в лужах крови, раны не затягиваются больше.
Но я падаю на колени. Кровотечение. Десятки ран — пули, ножи, яд. Кровь хлещет из живота, из ног, из плеча. Мир кружится.
Друзья подбегают — Загож держит меня, Большой М давит на раны, Лжепавел молится.
— Держись! — кричит Загож, слёзы на щеках.
Но поздно. Я чувствую, как жизнь уходит — тёплой, красной волной.
И в этот момент портал взрывается светом. Чёрное зеркало разлетается, адский холод, около нуля по Кельвину, обдаёт нас. Силуэт Сатаны становится реальным — он шагает вперёд.
— Они… хотели этого, — шепчу я, кашляя кровью. — Жертва. Их… и моя. Чтобы открыть…
Смерть, Мор, Война, Голод — их тела светятся, души уходят в портал. И моя — тоже. Жертва. Ключ.
Я умираю.
Портал открыт окончательно.
Портал взрывается — не грохотом, а ревущим хором миллионов голосов, сломанных душ, которые эхом разносятся по серверной. Чёрное зеркало разлетается на осколки реальности, и из него хлещет волна — смесь адского жара и ледяного холода, которая разрывает воздух. Кольцо расширяется, растёт, как живое существо, питающееся жертвами: сначала размером с комнату, потом — с здание, и дальше, дальше, вырываясь наружу через потолок бункера. Антигравитационные поля, встроенные в конструкцию, активируются — портал парит над землёй, как огромная кротовая нора, не касаясь почвы, чтобы не разорвать континент надвое. Он растягивается на пол-Австралии, тень его покрывает парк Какаду, а потом и весь северный берег, висит в небе, как второе солнце, только чёрное, пульсирующее.
Сатана выходит первым — не шагом, а взрывом. Его форма огромна: рога, как горные пики, крылья, затмевающие небо, тело из огня и тени, глаза — два бездонных провала, полных вечной муки. За ним — армия. Миллиардная армия ада. Они не маршируют — они извергаются. Демоны всех мастей: рогатые великаны с пылающими мечами, легионы теней с пустыми глазницами, летающие гарпии с когтями, что рвут воздух, орды импров с пылающими плетями. Они заполняют небо и землю — волна за волной, ревущая, воющая, их крики трясут континент. Земля дрожит, снег тает под их шагами, превращаясь в пар, а воздух наполняется серой и запахом горелой плоти. Это не армия — это апокалипсис, вырвавшийся на свободу после десятилетий жертв, миллионов сломанных жизней, напитавших эту дверь.
Но в момент открытия — магия возвращается. Земля оживает. Энергия портала разливается по миру, как электричество по проводам, и реальность меняется. Магия, которая была заблокирована, теперь свободна. Порталы из других миров рвутся открытыми — не один, а десятки, сотни, вспыхивают в небе, как трещины в ткани бытия.
Первым открывается портал Большого М — синий вихрь над скалами. Из него вылетают они: 100-тысячная армия летающих снайперов и убийц. Как в тех старых играх, где прыгали по картам, стреляя на лету — они парят на антигравитационных ранцах, тела в чёрных костюмах, лица скрыты масками. Снайперы зависают в воздухе, винтовки плюются огнём — каждый выстрел точен, как лазер, демоны падают сотнями, головы разлетаются в кровавый туман. Убийцы ныряют в гущу, прыгают между врагами, ножи мелькают, разрезая горла, вспарывая животы — кровь льётся дождём, они маневрируют в воздухе, как призраки, уворачиваясь от когтей и мечей. Большой М стоит на краю, его винтовка поёт — он стреляет в Сатану, пуля входит в плечо, заставляя гиганта взреветь.
— За друзей! — кричит он, и его армия эхом повторяет, паря над полем битвы.
Потом — портал Лжепавла. Красный, пылающий, с тяжёлым риффом, что разносится по небу. Из него выходит 10-миллионная армия почитателей металла — фанаты Папы Римского Лжепавла Второго. Они не просто солдаты: в косухах, с татуировками крестов и гитар, на квадроциклах с пулемётами, барабанными установками на броне и бас-гитарами, что стреляют лазерами. Они выходят под гром музыки — миллионы голосов поют хором, гитары ревут, дробовики в упор разрывают демонов. Барабанщики бьют ритм, от которого земля трясётся, басисты посылают звуковые волны, сбивающие демонов с ног. Лжепавел стоит в центре, гитара в руках, и играет — риффы, что жгут тьму, молитвы, что разрывают ад.
Волны, что сбивают гарпий с неба. Они врываются в легионы ада, как цунами — мечи против цепей, пули против когтей, музыка против рёва. Лжепавел стоит впереди, его гитара-дробовик плюётся огнём, он орёт: «Dominus distortionis!», и демоны корчатся от звуковой волны, плоть рвётся, кровь кипит.
— За рок! За веру! За тех, кого мы потеряли! — ревёт он, и его армия отвечает ураганом огня и металла.
Загож смотрит на всё это, его глаза всё ещё полны слёз по волкам, но теперь в них — огонь. Он поднимает арбалет, стреляет в ближайшего демона — болт входит в глаз, тварь падает.
Битва разгорается эпично. Миллиард ада против миллионов союзников. Небо заполнено — летающие снайперы пикируют, стреляя в гарпий, убийцы прыгают по головам великанов, разрезая шеи. Армия металла несётся по земле, квадроциклы врезаются в орды, пулемёты косят демонов рядами, музыка оглушает, заставляя теней рассеиваться. Демоны отвечают — когти рвут броню, мечи рубят тела, огонь сжигает живьём. Кровь льётся реками, крики тонут в рёве, земля превращается в болото из плоти и снега.
Сатана ревет, его кулак бьёт по земле — ударная волна сносит тысячи, но снайперы отвечают залпом, металлюги поют гимн, отгоняя тьму. Портал висит огромный, как полконтинента, антигравитация держит его в воздухе, но битва под ним кипит — эпос света и тьмы, мести и ярости.
Загож, Большой М и Лжепавел стоят плечом к плечу, их фигуры — в центре вихря. Они дерутся — Загож рвёт демонов взрывчаткой, Большой М стреляет без промаха, Лжепавел играет симфонию разрушения.