Италия в конце XV века была самой богатой частью Европы — и самой беззащитной. Флоренция торговала шерстью и банковскими услугами, Венеция контролировала специи с Востока, Милан ковал оружие, Неаполь снабжал зерном пол-Средиземноморья. Города-государства полуострова были набиты золотом, шёлком и произведениями искусства. Но при этом каждое из них тянуло одеяло на себя, а объединяющей военной силы не существовало в принципе. Для соседних монархий — французской и испанской — Италия выглядела как накрытый стол, к которому забыли приставить охрану.
Между 1494 и 1559 годами полуостров стал полигоном, на котором две крупнейшие державы Западной Европы выясняли, кто из них главнее. Войны, растянувшиеся на шестьдесят пять лет, по своим масштабам и последствиям далеко вышли за пределы «итальянского вопроса». По существу, это был первый общеевропейский конфликт Нового времени, в который на разных этапах оказались втянуты Англия, Шотландия, Швейцария, Османская империя, германские княжества и Папский Рим. Историки насчитывают в этом конфликте не менее сорока шести крупных сражений — и это не считая осад, набегов и морских столкновений. Итальянские войны перекроили карту Европы, окончательно похоронили средневековую модель ведения боя и дали начало той системе великих монархий, которая определила политический облик континента на два столетия вперёд.
Корни и предпосылки: новые деньги и старые амбиции
Чтобы понять, почему именно в XVI веке европейские короли обзавелись армиями, способными вести затяжные кампании далеко от родных границ, нужно заглянуть в мастерские и на рынки предыдущего столетия. XIV–XV века дали Европе доменную печь с механическим дутьём от водяного колеса, токарные и сверлильные станки, механические молоты для ковки. Металлургия из ремесла стала отраслью. Чугунное литьё удешевило изготовление пушек и ядер настолько, что артиллерия перестала быть предметом роскоши для отдельных богатых князей — теперь её могло позволить себе любое государство с более или менее организованной казной.
Текстильное производство прошло через собственную тихую революцию: новые ткацкие станки и сукновальные мельницы позволили одевать не только горожан, но и армии. Именно в XVI веке возникла сама возможность единообразного обмундирования — прежде каждый воин являлся на сбор в чём придётся. Кожевенное и обувное ремесло тоже шагнуло вперёд: солдат перестал быть существом, замотанным в тряпьё и шкуры.
Параллельно произошло кое-что ещё более существенное. Общественное разделение труда углубилось настолько, что ремесленники-оружейники выделились в особую категорию с узкой специализацией. Мастер, который точил клинки, уже не ковал подковы. Мастер, отливавший стволы, не брался за церковные колокола. Качество продукции росло, а с ним росла и убойная сила того, что этой продукцией снаряжали. К этому прибавились изобретения, менявшие саму ткань повседневной жизни: механические часы позволили синхронизировать действия на расстоянии, очки продлили рабочий век мастерам и учёным, а книгопечатание, запущенное Гутенбергом в середине XV века, к началу XVI-го превратилось в индустрию. Военные трактаты, карты, наставления по фортификации теперь тиражировались сотнями экземпляров — знание перестало быть привилегией и стало ресурсом.
Деревня тоже не стояла на месте — хотя именно в деревне сильнее всего ощущался гнёт феодальных повинностей. Улучшение обработки почвы, расширение огородничества и животноводства дали прирост продовольствия. А это означало одну конкретную вещь: появлялась материальная база для централизованного снабжения войск. Армию можно было кормить не за счёт грабежа местного населения (хотя и это никуда не делось), а через организованные поставки. Война становилась делом, которое можно планировать.
Рост товарного производства ломал прежние рамки местных рынков и выстраивал национальные экономики. Вместе с деньгами пришла и та жажда золота, которую не утоляли никакие объёмы внутренней торговли. Ответом стали Великие географические открытия — компас, каравелла, географическая карта, созданная уже не монастырским художником, а профессиональным картографом, позволили добраться до мест, о которых прежде только фантазировали.
Испания и Португалия первыми бросились за океан. Результаты известны: Колумб в 1492 году нашёл не Индию, а нечто посущественнее. Кортес в 1519–1521 годах покорил Мексику, Писарро в 1532–1533 годах разгромил империю инков. Поток серебра из рудников Потоси и Сакатекаса хлынул через Атлантику и стал финансовым кислородом для испанской короны. Уже в 1529 году Испания и Португалия подписали первое в истории соглашение о разделе колониальных владений — Сарагосский договор, поделив между собой весь внеевропейский мир. Европейские державы ещё дрались за итальянские города, а мировой порядок уже перекраивался — тихо, на бумаге, росчерком пера по карте, на которой большая часть территорий была обозначена лишь приблизительно.
Абсолютизм: диктатура, притворяющаяся арбитражем
На этой экономической почве выросла политическая конструкция, определившая облик XVI столетия, — абсолютная монархия. Механизм её работы был прост и циничен: королевская власть балансировала между дворянством и поднимающейся буржуазией, попеременно опираясь на одних против других. Дворяне были нужны как военная сила и опора режима. Буржуазия — как источник денег и поддержка в борьбе с чересчур самостоятельными феодалами. Ни те ни другие не были достаточно сильны, чтобы диктовать условия в одиночку, и король пользовался этим с хирургической точностью.
Абсолютизм при всей своей авторитарности выполнял вполне конкретную историческую задачу: он сшивал феодальные лоскуты в национальные государства. Внутренние таможни падали, единый закон вытеснял местные обычаи, общий язык укреплялся за счёт единой администрации. Для экономики это было благом. Для подданных — как повезёт.
Главным инструментом абсолютизма стала постоянная наёмная армия. Не феодальное ополчение, которое собиралось к лету и разбредалось к осени, а профессиональные солдаты на жалованье, подчинённые королевским офицерам. Их вербовали из тех самых масс обезземеленных крестьян и разорившихся горожан, которых капиталистический уклад выбрасывал на обочину. Против бродяг и нищих издавались свирепые законы; альтернативой виселице становилась вербовочная контора.
Национальный состав наёмных армий был пёстрым. Швейцарские пикинёры, немецкие ландскнехты, испанские аркебузиры, итальянские кондотьеры — все они служили тому, кто платил, а не тому, чей флаг несли. Понятие «национальная армия» ещё не родилось, хотя нации уже складывались. При вербовке командиров интересовало одно: боевые навыки конкретного контингента. Швейцарцев ценили за стойкость в пешем строю, немцев — за дисциплину и дешевизну, испанцев — за упорство и умение обращаться с огнестрельным оружием. Лояльность определялась содержимым кошелька, а не границами на карте.
Франция к началу XVI века: деньги, дворянство и мечта об Италии
Франция к этому моменту была, пожалуй, наиболее сформированным национальным государством Западной Европы. Примерно пятнадцать миллионов человек населения — по тем временам цифра внушительная. Территориальное объединение в основном завершено. Налоговая система работала достаточно эффективно, чтобы выжимать из населения средства на содержание большого войска, разветвлённой бюрократии и ведение дорогостоящих войн.
Бордо, Ла-Рошель, Марсель, Лион — всё это были крупные торговые узлы, связывавшие морские и сухопутные маршруты. В 1544 году в Лионе открылся первый банк — по тем временам признак настоящей финансовой зрелости, тем более что ни Испания, ни Англия ничего подобного пока не имели. Французская буржуазия занимала заметное место в управлении государством и была кровно заинтересована в сильной королевской власти.
Но главной опорой монархии оставалось среднее и мелкое дворянство, в массе своей заполнявшее офицерские должности в армии. Это была публика энергичная, честолюбивая и хронически нуждающаяся в средствах. Военная служба давала и жалованье, и перспективу трофеев, и социальный престиж. А самым привлекательным направлением для военной экспедиции была Италия — богатая, раздробленная, близкая. Французские дворяне смотрели через Альпы примерно так же, как голодный смотрит на чужой обеденный стол.
Купечество тоже не возражало: захват итальянских портов обещал прямой выход на восточную торговлю, в обход венецианской монополии. Лионские банкиры, генуэзские кредиторы, марсельские судовладельцы — все они видели в королевских амбициях свой коммерческий интерес. Интересы короны, дворянства и буржуазии сошлись в одной точке — и эта точка находилась на Апеннинском полуострове.
Империя Габсбургов: колосс с перенапряжённым бюджетом
На пути у Франции стоял Карл Габсбург — человек, унаследовавший полмира и ни одного дня покоя. Родившийся в 1500 году в Генте, он к шестнадцати годам стал королём Испании (объединив Кастилию и Арагон), а в 1519 году — императором Священной Римской империи. Его владения простирались от Нидерландов до Неаполя, от Австрии до Перу. Современники говорили, что в его державе никогда не заходит солнце. Это была правда, но правда и то, что солнце там никогда не заходило и над проблемами.
Испания при Карле V организовала экспедицию Магеллана, завоевания Кортеса и Писарро. С середины XVI века серебро из американских рудников стало поступать в таких объёмах, что финансировало почти непрерывные войны на нескольких фронтах одновременно. Нидерланды приносили в имперскую казну около двух миллионов гульденов ежегодно. Список титулов Карла включал названия более семидесяти королевств, герцогств и иных территорий.
Но за этим великолепием скрывалась фундаментальная слабость. Испанский абсолютизм не столько строил, сколько эксплуатировал. Города приходили в упадок, торговля и промышленность деградировали, а сельское хозяйство сжималось. Карл использовал противоречия между сословиями с той же ловкостью, что и его французский соперник, — сначала натравил дворянство на города, подавив городские вольности, а затем повернул рычаг давления против самих дворян, опершись на горожан и духовенство. Церковь превратилась в мощнейший инструмент контроля. Однако в отличие от Франции, где абсолютизм хотя бы формально двигал экономику вперёд, испанская модель представляла собой, по ядовитому замечанию Маркса, нечто сродни азиатским формам правления — соединение плохо управляемых территорий с номинальным сувереном.
Политической мечтой Карла была всемирная католическая монархия — идея, которая в эпоху становления национальных государств выглядела уже не как программа, а как ностальгия по прошлому, которого никогда не было. При Карле был принят уголовный кодекс «Каролина» (1532 год) — документ, совмещавший римские и германские правовые традиции и отличавшийся суровостью наказаний, которая даже по тем нежным временам вызывала вопросы. Кодекс просуществовал до конца XVIII века — дольше, чем многие государства, которыми Карл правил. Захватнические стремления своей внешней политики Карл прикрывал религиозной риторикой, а двигала её вперёд жажда дворянства к добыче и «рыцарским подвигам», то есть к организованному грабежу с хорошим пиаром.
Начало Итальянских войн: как один династический спор взорвал полконтинента
Повод к первой войне был, как водится, юридическим. В 1494 году, после смерти неаполитанского короля Фердинанда I, французский король Карл VIII заявил права на трон Неаполя, ссылаясь на родство с Анжуйской династией, которая правила этим королевством в 1266–1442 годах. Претензия была, мягко говоря, спорной, но её поддержал папа Александр VI, у которого были собственные счёты с Неаполем, а также миланский герцог Лодовико Моро, рассчитывавший с помощью французов укрепить своё положение.
Карл VIII двинул армию через Альпы — и обнаружил, что Италия практически не сопротивляется. В феврале 1495 года французы вошли в Неаполь. Но триумф длился считанные месяцы. Милан, Венеция и Папская область, опомнившись, сколотили антифранцузскую лигу, к которой присоединились Испания и Священная Римская империя. В июле 1495 года при Форново французы были вынуждены пробиваться обратно через Альпы с боями. К декабрю 1496 года Франция потеряла все свои итальянские приобретения.
Но вместо мира воцарился хаос. Вторжение Карла VIII оживило экспансионизм всех без исключения итальянских государств: Флоренция воевала с Пизой, папство расширяло владения руками Чезаре Борджиа, Венеция хватала всё, до чего могла дотянуться. Италия превратилась в набор сообщающихся сосудов, в которых любое давление извне вызывало цепную реакцию внутренних конфликтов.
В 1498 году новый французский король Людовик XII предъявил претензии уже на Милан — как внук Валентины Висконти. Он оказался расторопнее предшественника: к 1500 году Милан был занят, а для раздела Неаполитанского королевства Людовик заключил тайное соглашение с Испанией — Гранадский договор 1500 года. Два хищника договорились поделить добычу пополам, а когда дело дошло до дележа, немедленно перессорились. К 1504 году Испания вытеснила Францию из Южной Италии, заложив основу для будущей гегемонии Габсбургов. В 1508 году против чрезмерно разросшейся Венеции была создана Камбрейская лига — союз, в который вошли Франция, Испания и империя вместе с папой. Венецию усмирили, но лига тут же распалась: каждый из участников преследовал собственные цели, и вчерашние союзники стали врагами быстрее, чем просохли чернила на договорах. Так первая волна войн перетекла во вторую, а та — в третью. Каждый раунд затягивал в воронку новых участников. Швейцарские наёмники, немецкие ландскнехты, испанские терции, английские экспедиционные корпуса, османские дипломаты — все нашли себе место за этим столом.
Павия, 1525 год: день, когда король стал пленником
Кульминация наступила в третий период Итальянских войн, когда против Франции выступил уже Карл V собственной персоной. Конфликт начался в 1521 году. Франциск I, харизматичный и азартный, вёл войну с размахом, привлекая на свою сторону швейцарцев и венецианцев. Карл V опирался на испанскую пехоту, немецких ландскнехтов и финансы южноитальянских и нидерландских владений.
Осенью 1524 года Франциск во главе сорокатысячной армии перешёл Альпы, занял Милан и осадил Павию, где укрепился имперский гарнизон — около девяти тысяч человек, преимущественно наёмников. Город не сдавался. Осада тянулась месяцами. Франциск был настолько уверен в успехе, что отправил часть войск на юг, под Неаполь, ослабив собственные позиции.
В начале февраля 1525 года к городу подошла имперская армия под командованием Фернандо д'Авалоса — около двадцати трёх тысяч солдат, потрёпанных переходами и дезертирством. Обе стороны долго не решались на генеральное столкновение: у французов было превосходство в артиллерии и кавалерии, у имперцев — в пехоте. Но денег не было ни у тех ни у других. Наёмники по обе стороны фронта грозили разойтись, если им не заплатят. Д'Авалос понял: ещё неделя — и армия разбежится сама. Выбора не было.
Утром 24 февраля 1525 года испанцы атаковали. Одновременно гарнизон Павии совершил вылазку, отрезав часть французских сил. Ключевую роль сыграли испанские аркебузиры — мушкетёры нового образца, чьё оружие впервые продемонстрировало решающее превосходство над тяжёлой рыцарской конницей. Французская армия была разрезана на части и разгромлена по кускам. Швейцарские наёмники, оказавшиеся зажатыми между ландскнехтами с фронта и гарнизоном с тыла, понесли катастрофические потери. Значительная часть французского арьергарда под командованием герцога Алансонского попросту покинула поле боя, не вступая в сражение.
Потери французов составили, по разным оценкам, от десяти до двенадцати тысяч человек, имперцев — около пятисот. Диспропорция потерь объяснялась не столько разницей в мужестве, сколько тактикой: испанские аркебузиры вели прицельный огонь из укрытий по плотным массам тяжёлой кавалерии и пехоты, которые не могли ни развернуться, ни отступить на пересечённой местности парка Мирабелло. Среди павших — цвет французской аристократии, включая адмирала Бонниве и маршала Ла Палиса, чьё имя впоследствии стало нарицательным. Сам Франциск I дрался отчаянно, был ранен, окружён и взят в плен. Его узнал в лицо бургундец Шарль де Ланнуа, сражавшийся на стороне имперцев, — иначе короля ждала участь его павших товарищей. Знаменитая фраза, отправленная матери из заточения, вошла в историю: «Всё потеряно, кроме чести». Из Италии пленного короля переправили в Испанию, где он провёл больше года, пока в 1526 году не подписал Мадридский договор, отказавшись от всех завоеваний. Выкуп за двух его сыновей, оставленных заложниками, составил два миллиона золотых экю — сумма, от которой вздрогнула французская казна.
Павия была переломным моментом не только в политическом, но и в военном смысле. Мушкет окончательно доказал своё превосходство над рыцарским копьём. Тактика пехоты начала стремительно меняться. Эпоха тяжёлой конницы закончилась не декретом и не трактатом — она закончилась на поле под Павией, в утреннем тумане, под грохот аркебуз.
Разграбление Рима: когда армия сама решает, кто враг
Франциск, едва выбравшись из испанского плена, тут же отрёкся от подписанного под давлением договора и сколотил новый союз — Коньякскую лигу, куда вошли Венеция, Флоренция, Милан и папа Климент VII из рода Медичи. Карл V ответил войной.
В апреле 1527 года по Апеннинам двигалась тридцатичетырёхтысячная имперская армия — испанцы, немецкие ландскнехты, итальянские наёмники. Императорская казна была пуста. Солдатам не платили месяцами. Командовавший ими Шарль де Бурбон — перебежчик, бывший коннетабль Франции, перешедший на сторону Карла, — вёл эту массу к Риму с единственной целью: дать войскам возможность грабить, иначе они разбегутся или повернут оружие против собственных командиров.
Шестого мая 1527 года начался штурм. Рим защищали пять тысяч ополченцев и сто восемьдесят девять швейцарских гвардейцев. Соотношение сил было безнадёжным. Де Бурбон погиб в самом начале атаки — по легенде, от выстрела, произведённого ювелиром и скульптором Бенвенуто Челлини со стены замка Святого Ангела. Армия, лишившись командира, окончательно вышла из-под контроля.
Климент VII успел укрыться в замке Святого Ангела. Город был отдан на поток. Подробности того, что происходило в Риме в последующие дни и месяцы, были таковы, что современники сравнивали случившееся с нашествиями варваров V века. Разграбление длилось девять месяцев. Из пятидесяти пяти тысяч жителей значительная часть бежала. Число жертв исчислялось тысячами. Дворцы кардиналов и вельмож были опустошены. Произведения искусства уничтожены. Немецкие наёмники-лютеране в кардинальских облачениях разгуливали по горящим улицам и устроили шуточное избрание Мартина Лютера папой Римским. Сам Лютер, впрочем, высказался однозначно: он этого не одобрял.
Папу выпустили из замка шестого июня — за выкуп в четыреста тысяч дукатов. Сумма была фантастической. Карл V публично выразил сожаление, но в частном порядке извлёк из произошедшего максимум пользы: политический авторитет Ватикана был подорван непоправимо. Пока понтифик сидел под арестом, венецианцы заняли папские города Равенну и Червию, а в Римини вернулся Малатеста. Папский двор — ещё вчера центр европейского искусства и дипломатии — оказался в положении должника, вынужденного договариваться с теми, кого он считал своими вассалами. В последующие годы от Рима отпала англиканская церковь, северная Европа ушла в Реформацию, а эпоха Высокого Возрождения в Риме закончилась — не метафорически, а буквально: художники уехали, заказов не стало, на руинах папского величия родился маньеризм. Тридентский собор, созванный в 1545 году, стал попыткой католической церкви собрать осколки своего влияния — Контрреформация остановила расползание протестантизма, но вернуть утраченное уже не могла.
Закат и итоги: шестьдесят пять лет ради чужой подписи
Войны продолжались ещё три десятилетия. Франция заключала союзы с протестантскими князьями, с Османской империей — с кем угодно, лишь бы ослабить Габсбургов. Союз «христианнейшего короля» с мусульманским султаном шокировал современников, но Франциск I не видел в этом никакого противоречия: политика — это арифметика, а не теология. Османские галеры появлялись у берегов Южной Италии, оттягивая на себя силы Карла V, а французские послы чувствовали себя в Стамбуле не менее уютно, чем в Венеции.
Карл V воевал одновременно против Франции, турок, протестантов и собственных мятежных подданных. Протестантские князья Германии, воспользовавшись тем, что император увяз в итальянских и средиземноморских делах, объединились в Шмалькальденскую лигу и бросили открытый вызов имперской власти. Карл разбил их в 1547 году при Мюльберге, но это была пиррова победа: религиозный раскол в Германии стал необратимым. В 1555 году Аугсбургский мир закрепил принцип «чья земля, того и вера», что фактически означало провал главной идеи Карла — единой католической империи. В 1535 году он предпринял успешный поход в Тунис, но экспедиция в Алжир в 1541 году закончилась катастрофой — флот разметала буря. Габсбургам приходилось даже выплачивать дань Сулейману Великолепному, который угрожал их владениям в Испании, Италии и Австрии. Между тем к 1530-м годам большинство итальянских государств — Савойя, Генуя, Мантуя, Феррара — признали гегемонию Габсбургов. Флорентийская республика пала в 1530 году, и вернувшиеся к власти Медичи стали послушными клиентами императора. Милан после пресечения династии Сфорца в 1535 году был оккупирован имперскими войсками и превращён в провинцию. Даже Венеция, самая упрямая из итальянских республик, в конце концов отказалась от участия в войнах.
Развязка наступила в 1557 году, когда испанская армия при поддержке английского экспедиционного корпуса наголову разбила французов при Сен-Кантене. Французы ещё сумели отбить у англичан Кале — порт, который Англия удерживала более двух столетий, — но силы обеих сторон были истощены до предела.
В 1559 году Като-Камбрезийский мир поставил точку. Франция отказалась от всех претензий на Италию, сохранив лишь маркизат Салуццо. Милан и Неаполь были признаны испанскими владениями. Взамен Франция получила Кале и три лотарингских епископства — Мец, Туль и Верден. Испания подтвердила контроль над Франш-Конте и Нидерландами.
Итог шестидесятипятилетней бойни был таков: Италия осталась раздробленной и оккупированной, Франция — истощённой, Испания — номинально победившей, но с подорванной экономикой и перерастянутыми коммуникациями. Американское серебро, казавшееся неисчерпаемым источником могущества, обернулось ловушкой: поток драгоценных металлов разогнал инфляцию по всей Европе — так называемую «революцию цен» XVI века — и обесценил ту самую монету, которой оплачивались армии и бюрократия. Испания превращалась в державу, которая тратила больше, чем производила, и закрывала дефицит колониальным грабежом, — модель, работающая ровно до тех пор, пока есть что грабить.
Карл V, не дожив до формального мира, в 1556 году отрёкся от престола и удалился в монастырь, передав Испанию, Италию и заморские колонии сыну Филиппу II, а императорский титул — брату Фердинанду. Его коронация папой в 1530 году в Болонье стала последней в истории: ни один европейский монарх после Карла не проходил через эту процедуру. Империя, в которой никогда не заходило солнце, была разделена надвое. Великая мечта о всемирной католической монархии умерла в монастырской келье в Эстремадуре, где бывший хозяин полумира скончался 21 сентября 1558 года.
Военная революция: что осталось после дыма
Итальянские войны радикально изменили саму природу военного дела. Швейцарская пехота, считавшаяся непобедимой со времён Бургундских войн, утратила первенство после серии жестоких поражений. Её место заняли испанские терции — тактические формации, сочетавшие пикинёров с аркебузирами и мушкетёрами. Именно при Павии мушкет впервые доказал, что может решить исход генерального сражения.
Артиллерия перестала быть средством осады и стала полноценным родом войск. Фортификация эволюционировала: средневековые стены, не способные выдержать пушечного обстрела, уступали место бастионной системе с низкими, толстыми, земляными укреплениями — так называемому trace italienne, изобретённому, по иронии судьбы, именно на том полуострове, который разрушали чужие армии. Инженеры вроде Микеланджело — да, того самого — проектировали укрепления Флоренции, художники и архитекторы Ренессанса оказались востребованы не только как декораторы, но и как военные специалисты.
Война стала дороже, длиннее и технологичнее. Содержание наёмной армии в поле обходилось в колоссальные суммы: жалованье пикинёра составляло около четырёх гульденов в месяц, кавалерист стоил втрое дороже, а артиллерийский обоз пожирал средства с аппетитом, который не снился ни одному средневековому барону. Вести такую войну могли только государства с развитой экономикой, централизованной бюрократией и надёжной системой налогообложения — то есть именно те абсолютные монархии, которые и породили эти войны. Итальянские войны стали первым конфликтом, в котором артиллерия, ручное огнестрельное оружие и профессиональная пехота совместно определили облик сражений на два столетия вперёд.
Новая эпоха, новые правила
XVI век создал Европу великих монархий, «воздвигнутых на развалинах враждовавших между собой феодальных классов». Франция и Испания были полюсами этой системы, Италия — её жертвой, Англия — выжидающим наблюдателем, который извлечёт главные уроки позже всех, но лучше всех. Наёмные армии, бюрократические аппараты, централизованные финансы, колониальные империи — вся эта машинерия, запущенная в XVI веке, будет работать столетиями.
А Россия в эту эпоху шла своим путём. Пока Франциск I и Карл V делили итальянские города, Иван IV Грозный строил централизованное государство совсем другими методами, на другом материале, в других условиях — но с той же железной логикой, которая диктовала всем правителям того века: либо ты собираешь земли, армию и казну в один кулак, либо тебя собирают соседи. Русское государство к середине XVI века уже присоединило Казань и Астрахань, вышло к Каспию и двигалось в Сибирь — пока западные монархи обменивались изящными ударами на Аппенинском полуострове, на востоке Европы формировалось пространство, масштабами превосходившее все владения Карла V, вместе взятые. Правило, которое с тех пор никто не отменял.