Олег рос сам по себе. Мальчик был тихим, болезненным и совсем не доставлял хлопот. Марина разрывалась между ночными сменами в больнице и попытками выкроить час на сон, а Сережа пропадал в гараже, собирая старый мотоцикл, который должен был стать «началом новой жизни».
Свекровь, Клавдия Васильевна, внука не жаловала. Она считала Олега «хилым и плаксивым», говорила, что «мужик должен расти на улице, а не у матери под юбкой». Забирать его к себе она отказывалась под предлогом занятости, но Марина знала, что каждые выходные свекровь ездит на рынок за голубями для своего нового увлечения.
Родная мать Марины, Елена Дмитриевна, умерла, когда Олегу был всего год. Сердце не выдержало череды инфарктов. Поэтому опереться Марине было не на кого. Абсолютно.
Тот день Марина запомнила навсегда. Олегу должно было вот-вот исполниться пять. В субботу Сережа наконец-то доделал мотоцикл. Он был возбужден, глаза горели.
— Марин, я ненадолго, обкатаю в районе кладбища, там дорога ровная, — чмокнул он жену в щеку. — С Олегом посидишь?
— Конечно, — кивнула она, хотя в груди противно заныло. Она всегда боялась этой железной штуковины, которую он ласково называл «ласточкой».
Олег сидел на полу и складывал кубики. Он строил больницу, потому что там работала мама.
— Мам, а папа быстро? — спросил он, поднимая свои большие серые глаза.
— Очень быстро, сынок, — улыбнулась Марина и пошла на кухню ставить чайник.
Звонок раздался через сорок минут. Марина взяла трубку, услышала незнакомый мужской голос и мир вокруг перестал существовать. Дорога на кладбище оказалась скользкой после утреннего дождя. «Ласточка» не вписалась в поворот.
Марина не помнила, как добралась до морга, как оформляла документы, как выбирала гроб. Она действовала как робот. Только когда она вернулась домой, пустая и серая, и увидела Олега, который все так же сидел на ковре и достраивал свою больницу из кубиков, что-то внутри нее надломилось окончательно.
Она стояла в дверях и смотрела на сына. Маленький, хрупкий, с тонкими руками. Глаза матери. И тут, как удар током, в голову пришла отчетливая, ледяная мысль.
«Если бы не он, — подумала Марина. — Если бы мне не нужно было сидеть с ним, я бы поехала с Сережей. Я бы села сзади, держалась за него, и, может быть, своим весом удержала бы мотоцикл. Или мы бы просто поехали медленнее. Или я бы уговорила его не ехать сегодня. Все могло быть по-другому».
Она смотрела на Олега, который строил свою больницу, и не чувствовала ничего, кроме этой страшной, вымораживающей мысли. Он был причиной. Причиной того, что она осталась здесь, в душной квартире, а не там, на ветру, прижимаясь к спине любимого человека. Она осталась жива, а Сережа — нет. И виноват в этом был только этот тихий, мелкий, чужой мальчик.
— Мам, смотри, у меня больница готова! — радостно сказал Олег, показывая на кривое сооружение. — Теперь всех вылечат!
Марина не ответила. Она молча прошла в комнату, легла на кровать и накрылась одеялом с головой.
Прошел год. Соседи судачили: Марина сильно изменилась. С работы она уволилась, редко выходила из дома. Олега она кормила, одевала, водила в садик, но делала это механически, не глядя на него. Она с ним не разговаривала. Совсем.
Он пытался обнимать ее, приносил рисунки, рассказывал про свои игрушки. В ответ — тишина. Марина смотрела сквозь него. В ее голове навсегда застыла картинка: ветер, дорога, Сережина спина, и она, сильная и счастливая, сжимающая его куртку. И Олег, который эту картинку уничтожил.
Клавдия Васильевна, узнав о невесткином «сумасшествии», забрала опеку над внуком через суд. Она не любила его, но платили за опеку неплохие деньги, да и квартира, в которой они жили, принадлежала Сереже.
Олега забирали из квартиры холодным осенним утром. Он стоял в прихожей, в своем старом пуховичке, с маленьким рюкзаком, в который Марина когда-то механически сложила его вещи. Он смотрел на мать, которая сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку.
— Мама, я к бабушке поеду, — тихо сказал он, надеясь на чудо.
Марина даже не повернула головы.
Клавдия Васильевна взяла мальчика за руку и потащила к двери. Олег обернулся в последний раз, когда дверь уже почти закрылась.
— Мамочка, я тебя люблю, — прошептал он одними губами, и дверь захлопнулась.
Марина осталась одна в пустой, гулкой квартире. Она допила чай, поставила чашку в раковину и подошла к окну. Во дворе Клавдия Васильевна тащила упирающегося Олега к старой машине. Мальчик вдруг остановился, поднял голову и посмотрел прямо на ее окно.
Марина стояла не шевелясь. Их глаза встретились. И в этот момент она поняла, что чувствует только одно: облегчение. Огромное, греховное, освобождающее облегчение.
Она отошла от окна, задернула штору и пошла в спальню, где на тумбочке лежала их с Сережей единственная свадебная фотография. Марина взяла ее в руки, погладила пальцем по стеклу и улыбнулась. Впервые за долгий год.