В 2018 году биограф Александр Ратнер опубликовал результаты графологической экспертизы, которые перевернули красивую советскую легенду.
Черновики стихов четырёхлетней «гениальной девочки» Ники Турбиной оказались написаны почерком её матери. Не все, но большинство.
Мать сочиняла, дочь заучивала наизусть, а бабушка искала в ялтинских гостиницах знаменитых постояльцев, которым можно подсунуть тетрадку. Первым клюнул Юлиан Семёнов. За ним - Евтушенко. За Евтушенко вся страна.
Ника появилась на свет в Ялте 17 декабря 1974 года. Мать, художница Майя Никаноркина, растила дочь без мужа. Отец, актёр Георгий Торбин, из семьи исчез почти сразу после рождения ребёнка. (Да и до рождения он не слишком утруждал себя присутствием.) Настоящая фамилия девочки была Торбина; «Турбина» появится позже, когда матери понадобится звучный литературный псевдоним для дочери.
В квартирке на ялтинской улице Садовой помещались четверо. Мать, бабушка Людмила Карпова, дед-писатель Анатолий Никаноркин (когда-то водивший дружбу с Твардовским) и сама Ника.
Жили они бедно, но мечтали о богатстве. Дед кашлял в соседней комнате, мать рисовала, бабушка командовала хозяйством.
Никуша (так её звали домашние) с двух месяцев до года пролежала в гипсе из-за дисплазии, а едва научилась ходить, обнаружилась астма. Ночами девочка сидела в кровати, задыхалась, хватала ртом воздух и что-то бормотала сквозь слёзы.
По версии семьи, она шептала в темноту «Бог мне диктует строчки».
Биограф Ратнер позднее установил, что астму обеспечили вполне земные причины. Сигаретный дым и кошачья шерсть.
А бессонницу усугублял домашний распорядок. Бабушка превратила их жилище в ночной литературный салон. Гости до утра, поэзия вслух и табачный чад от потолка до пола. В этом аду четырёхлетний ребёнок спать не мог и не должен был.
Читатель, надеюсь, простит мне эту подробность, но она многое объясняет.
Чтобы как-то облегчить состояние дочери, мать давала ей лекарство, поэтому у ребёнка формировалась зависимость.
А ночные крики больной девочки, обрывки фраз, полусонный лепет записывались. Мать и бабушка старательно вылавливали из детского бормотания строчки, похожие на стихи, и дописывали до законченных текстов.
К утру Нике предъявляли «её стихотворение» и просили выучить наизусть. Девочка послушно учила, и так, стихотворение за стихотворением, копилась тетрадка.
Но стихов всё равно не хватало.
Тогда Майя взялась за дело всерьёз. Она садилась по вечерам и строчила сама, складывая готовые тексты в стопку. Наутро клала перед Никой листок и велела переписать «начисто, своим почерком». Девочка старалась, высунув от усердия язык, но буквы прыгали, а слова выходили такими корявыми, что узнать в них оригинал было непросто. Даже с третьей попытки ошибки не исчезали. (Эти черновики и попадут через тридцать лет к Ратнеру.)
Вот только до славы оставался один шаг, и бабушка его сделала.
Людмила Карпова работала в ялтинской гостинице «Ялта», в отделе обслуживания. Через её руки проходили знаменитые постояльцы.
Зимой 1983 года среди приезжих оказался Юлиан Семёнов, автор «Семнадцати мгновений». Семёнову понадобилась машина. Бабушка Карпова машину раздобыла, а в благодарность потребовала пять минут внимания и сунула в руки знаменитому гостю мятую тетрадку, исписанную детским почерком.
«Гениально!» - сказал Семёнов, прочитав пару стихотворений.
Хотя, по воспоминаниям близких, поначалу он не поверил, что это написал ребёнок.
И правильно не поверил, но отказать напористой бабушке не смог. Семёнов переправил стихи в редакцию «Комсомольской правды». Публикация вышла в марте 1983 года.
По словам Ратнера, после этого «в стране началась истерия по Нике». Время было такое. Поэты собирали стадионы, стихи выходили на пластинках, а тут восьмилетний ребёнок, который пишет про любовь, смерть и одиночество.
В СССР обожали вундеркиндов; они, как выразился один писатель, «демонстрировали главную особенность системы, формирование нового человека».
Ника попала в эту волну идеально.
Дальше события понеслись с кинематографической скоростью.
В 1984-м издательство «Молодая гвардия» выпустило «Черновик», первую книжку десятилетней поэтессы. Тридцать тысяч экземпляров исчезли с прилавков за считаные дни, переводчики двенадцати стран бросились переводить.
Евтушенко сочинил предисловие и, что характерно, называл Нику не поэтессой, а поэтом (в мужском роде, как равную). Мол, «налицо редчайшее явление, а может быть, чудо».
Страна поверила.
Между тем, читатель, чудо это имело вполне рукотворную природу. Мать постригла дочь под Цветаеву и поставила ей манеру чтения в духе Вознесенского.
Громко, с надрывом, с жестикуляцией. На сцене девочка никогда не выступала одна; она держала мать за руку и после каждого стихотворения бросалась к ней в объятия.
— Так могут читать только поэты, - говорил Евтушенко, разводя руками.
Зрители кричали «браво!» Ника уверилась в собственной гениальности.
А дальше больше! Евтушенко, чтобы десятилетнюю Турбину выпустили за границу, писал письма Горбачёву. Написал, и Нику выпустили.
Дело было в 1985 году, и Венеция встретила советскую девочку овациями. Фестиваль «Поэты и Земля», биеннале, главный приз, «Золотой лев».
Та награда, которую из русских получала лишь Ахматова, да и то когда Анне Андреевне перевалило за шестьдесят. Никуше из Ялты было одиннадцать.
Потом были гастроли, восемь городов, двадцать пять концертов. Пластинка с её стихами; Елена Камбурова положила несколько текстов на музыку.
В 1987-м бабушка повезла внучку в Америку, и если верить Карповой, там состоялась встреча с Бродским. (Правда, бабушка пересказывала этот эпизод трижды, и каждый раз выходило что-то новое, так что поди разбери.)
Уже тогда люди понимающие относились к «чуду» с подозрением. Поэт Валентин Берестов, ознакомившись со стихами юной Турбиной, высказался коротко. Это, мол, стихи «не очень талантливой взрослой женщины». Ему не поверили.
Слишком уж красивой была сказка.
Но сказки имеют свойство заканчиваться. К тринадцати годам стихи у Ники закончились.
Просто закончились, как будто кто-то повернул выключатель. Подросток, сочиняющий стихи, зрелище банальное; публика охладела мгновенно, а к тому же из семейного гнезда пропало тепло.
В 1985-м Майя укатила в Москву, там завела нового мужа и родила дочку Машу. Ника осталась в Ялте и написала матери отчаянные строчки, мол, «только, слышишь, не бросай меня одну, превратятся все стихи мои в беду». Не помогло.
Покровители тоже рассыпались один за другим. Евтушенко обзавёлся молодой женой и тихо отодвинул бывшую подопечную. Почему? Позже он объяснит знакомым, что Никина родня превратилась в вымогателей и только требовала денег.
А в большом предсмертном интервью, где Евгений Александрович подробно перебирал свою жизнь, имя Ники не прозвучало ни разу. Будто и не было никакого «восьмилетнего поэта».
Взрослая Турбина скажет о нём с горечью.
— Он, наверное, испугался, - Ника затянулась сигаретой и отвела глаза. - Подумал, что хватит с ней возиться, а вдруг она больше писать не будет?
Не скрою от читателя, что дальнейшая жизнь Ники Турбиной была совсем непростой. В шестнадцать лет её отправили к 76-летнему швейцарскому профессору Джованни Мастропаоло. Старик-психиатр рассказывал, будто его пациенты идут на поправку, заслышав стихи Турбиной. Звучало красиво.
Ратнер, изучивший этот эпизод детально, выразился проще:
«Никого она там не лечила, а была на содержании у этого профессора».
Шестьдесят лет разницы в возрасте и год жизни на швейцарской вилле закончились тем, что Ника вернулась в Россию с алкогольной зависимостью. Про Джованни она вспоминать не любила, обронив лишь, что «всё было красиво и трагично, как растоптанная роза».
Потом был ВГИК, который бросила через полгода. Попытка учиться в Московском институте культуры, где преподавала Алёна Галич, дочь знаменитого барда. Первый семестр Турбина продержалась; она даже написала расписку, в которой клялась «больше пить не буду». К экзаменам не вернулась.
На рубеже 2000-х у Турбиной не было ни образования, ни профессии, ни навыков грамотного письма (в школе её переводили из класса в класс «за талант»).
Алкоголь и случайные мужчины, попытки уйти из жизни.
Однажды, поссорившись с возлюбленным, она выпрыгнула из окна. Падение смягчило дерево, но плечо она всё-таки сломала. Став взрослой, она говорила о себе с горькой иронией.
— По улице слона водили, - усмехнулась Ника в одном интервью и добавила, помолчав. - Вот этим слоном была я.
Веселого во всём этом мало.
Вечером 11 мая 2002 года Ника оказалась в чужой квартире на пятом этаже, в доме по улице Маршала Рыбалко. Компания пила водку; когда бутылка кончилась, приятели отправились в магазин, а Ника осталась одна. Она залезла на подоконник и свесила ноги на улицу, как делала всегда, с детства любила сидеть над пустотой. Что случилось дальше, видел сосед, выгуливавший собаку во дворе. Турбина потеряла равновесие, соскользнула и повисла на карнизе, вцепившись в бетон обеими руками.
— Саша, я сейчас упаду! - кричала она. - Помоги мне! Саша, я сорвусь!
Никакой Саша не появился. Соседи кинулись к квартире, но дверь оказалась запертой изнутри. (Позже кто-то выбрался через окно второго этажа, в чём Алёна Галич видела прямое доказательство того, что в квартире всё-таки кто-то оставался.) Пальцы разжались.
Когда приехала скорая, Ника была ещё жива. Врач потянулся, чтобы сделать укол, но Турбина отвела его руку. «Не надо», - сказала она. Ей было двадцать семь лет.
Потом было молчание. Справка с прочерком в графе «причина». Приписка от руки в медицинском заключении, что «обстоятельства неизвестны».
Уголовное дело никто заводить не стал. Её не опознали сразу, поэтому больше недели она числилась в Склифосовского под биркой «Неизвестная».
Кремировали на девятый день. Ни мать, ни бабушка на похороны не приехали, то ли не знали, то ли не было денег на дорогу. Алёна Галич одна выбила место на погосте и довела дело до конца.
А теперь, читатель, вернёмся к тому, с чего начали.
Мать Ники умерла в 2009 году, завещав Ратнеру все дневники и рукописи дочери. Бабушка ушла в 2014-м, но перед смертью передала биографу остатки домашнего архива.
Ратнер заказал графологическую экспертизу, поговорил с одноклассниками, учителями, поэтами, с бойфрендом Ники Константином Постниковым, который прожил с ней три с половиной года.
«Ника при мне никогда ничего не писала», - признался тот.
А вот как была устроена эта кухня.
Четырёхлетняя астматичка не спала по ночам и в полубреду лепетала обрывки слов. Мать, вместо того чтобы вызвать врача, сидела рядом с карандашом и тетрадкой.
Утром лепет превращался в готовое стихотворение, подправленное, зарифмованное, отшлифованное взрослой рукой. Нике торжественно вручали «её» текст и велели заучить.
А по выходным садились вместе: мать подкидывала тему, бабушка предлагала рифму, Ника вставляла слово-другое. Получалось семейное предприятие, замаскированное под «божий дар».
Когда Ника подросла, правила ужесточились.
Хочешь во двор? Сначала выдави из себя пару строф. Домашнее задание по арифметике? Отложи, стихи важнее. Результат вышел закономерный. К выпускному классу Турбина не могла грамотно написать и страницы, зато владела «Золотым львом» и мировой славой.
Ратнер поначалу винил только мать. Со временем, перечитав архивы, он понял, что режиссёров было двое. Бабушка Карпова придумала сценарий, Майя сыграла главную роль.
«Они обе вынесли приговор маленькому ребёнку, решив за неё, кем она будет, а Майя привела его в исполнение», - написал Ратнер.
И здесь самое поразительное.
Майя завещала биографу рукописи сама, никто её не заставлял. Ратнер считает, что её толкнуло уязвлённое самолюбие. Столько лет она стояла в тени, пока зал рукоплескал дочери, а ведь строчки-то были её, Майины!
Когда Ника выходила на сцену «Олимпийского» и люди замирали с открытыми ртами, мать держалась в двух шагах позади, улыбалась и, по убеждению Ратнера, тихо сгорала от зависти к собственному ребёнку.