Чай остыл. На поверхности пленка, серая и неприятная на вид. Я сижу на кухне, гляжу в окно на детскую площадку. Там кричат дети. Обычный вторник. В квартире — стерильная чистота, пахнет лимонным очистителем. Алина купила его вчера. Она вообще любит, чтобы всё блестело.
Она пришла три года назад. Сын привел её, представил: «Мам, это Лена. Она будет приходить, помогать».
Помогать. Сначала она просто готовила супы. Легкие, овощные. Потом начала разбирать шкафы. Мои шкафы, где десятилетиями лежали вещи — открытки, старые кружевные салфетки, письма. Она их выбрасывала. Аккуратно, в черные мешки.
— Валентина Петровна, это всё пылесборники, — говорила она, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у меня внутри всегда холодело.
Сын звонил редко. «Мам, как Лена? Успевает? Ты не обижаешь её?»
— Что ты, сынок, — отвечала я, сжимая трубку так, что белели пальцы. — Она золотая.
Лена была идеальной. Она знала, какой таблеткой заесть давление, когда поменять белье, как разложить лекарства по дням. Сын перестал приходить. «Мам, у тебя же Лена, она со всем справится, а у меня на работе аврал».
Я осталась одна в этом блестящем, пахнущем лимоном мире.
Вчера Лена ушла на почту, забыв сумку в коридоре. Она никогда не забывала сумку. Всегда носила её с собой, даже когда выходила на лестничную клетку курить. А тут — забыла.
Сумка пахла её духами — резкими, приторными. Я подошла, когда входная дверь хлопнула. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри — документы, кошелек, планшет.
И конверт. Обычный, плотный, желтоватый.
Я вытащила его. Там — выписка из банка. На моё имя. Но счет — не мой. Точнее, открыт на мое имя, но доступ имеет она. И ежемесячные переводы от сына.
Цифры заставили меня сесть на пол. Там были тысячи. Десятки тысяч. Он присылал ей деньги на меня, на мои «нужды», на врачей, на еду. А я? Я ела овсянку на воде и пила таблетки, которые она приносила в пластиковой коробочке. Те самые, от которых всё плыло перед глазами.
Я вытряхнула сумку полностью. На дне лежала пачка квитанций. Коммунальные платежи за мою квартиру не оплачены уже полгода. Зато в кошельке — чеки из ювелирного магазина.
Послышался щелчок ключа. Лена вернулась.
Она застала меня на полу. Сумка открыта, бумаги разбросаны. Её лицо, обычно спокойное и вежливое, вдруг исказилось. В глазах мелькнуло не сочувствие, а чистая, холодная ярость.
— Ну и зачем вы это трогали? — голос у неё стал сухим, без прикрас.
— Где он, Лена? — я почти шептала. — Почему он не приходит?
— Он не приходит, потому что вы для него, балласт,, она подошла, подняла бумаги, аккуратно сложила их обратно. — Он присылает деньги, чтобы я вас здесь удерживала, чтобы вы не лезли в его новую жизнь. Ему не нужны скандалы, не нужны ваши звонки.
Она наклонилась к самому моему лицу. От неё пахло не духами, а чем-то горьким.
— Вы хотите, чтобы я ушла? Хорошо. Но тогда он просто сдаст вас в интернат. В самый дальний, в области. Он уже подписал бумаги. Вам напомнить, где ваша подпись?
Я вспомнила. Полгода назад она дала мне стопку документов. «Для налоговой, Валентина Петровна, просто подпишите».
Я сидела на полу, глядя на неё, и понимала: я не просто одинока. Я заперта.
Лена взяла ведро, налила воды, начала мыть пол. Тряпка шлепала по ламинату. Шлеп. Шлеп.
— Завтра суббота, — сказала она, не оборачиваясь. — Сын приедет. В первый раз за год. Привезет продуктов. Вы будете вести себя тихо. Если проговоритесь — я не буду вас кормить. Вообще.
Она выжала тряпку. Грязная вода потекла в ведро.
Я смотрела на неё и понимала, что она права. У меня нет выхода. Но когда она вышла на кухню, я нащупала в кармане халата свой телефон. Тот самый, старый, с кнопками, который я прятала под матрасом.
Я нажала одну кнопку. Горячая клавиша. Номер старой соседки, с которой мы не общались лет пять.
— Маш,, прошептала я, когда трубку подняли,, забери меня.
На кухне звякнула посуда. Лена напевала что-то веселое. Она даже не догадывалась, что я не такая слабая, как она думала. Я дождалась момента, когда она включила телевизор, и начала медленно собирать вещи в старый пакет.
Завтрашний день будет последним.
