Логика была. Николай это признавал. Но он всё ещё не мог решить, что делать. Закон говорил: сообщи участковому. Вот женщина. Вот признание в убийстве. Сдай её и забудь. Но Николай помнил, как закон обошёлся с ним. Помнил двенадцать лет. Помнил Горелова. Горелова, который снова появился в этой истории. Как проклятие, как рок.
Он встал. Подошёл к окну. За стеклом — тайга, солнце, тишина. Мир, который он строил двадцать лет. Мир без прошлого.
— Три дня, — сказал он, не оборачиваясь. — Оставайся здесь три дня. Потом уходи. Я никого не видел.
Елена вздрогнула. В её глазах — недоверие. Благодарность. Страх.
— Почему? — прошептала она.
— Потому что я знаю Горелова, — сказал Николай. — Лучше, чем ты думаешь.
Он вышел из дома. Ему нужно было подумать. Николай обошёл кордон. Проверил сарай, баню, загон для лошади. Бессмысленные действия — всё было в порядке, как всегда. Но руки требовали занятия. Голова кипела. Горелов. Двадцать лет он не произносил этого имени вслух. Двадцать лет убеждал себя, что прошлое в прошлом, что злость утихла, что он другой человек. А теперь Горелов снова здесь. Не физически, но его тень, его власть, его яд тянется сквозь годы, сквозь расстояния, сквозь чужие судьбы. Та же схема. Та же подлость. Та же безнаказанность.
Николай сел на пень за баней, достал папиросы. «Беломор». Он курил их всю жизнь, привык ещё на зоне. Закурил. Затянулся. Смотрел, как дым уходит в синее небо.
Он мог бы сдать эту женщину. Участковый приедет, заберёт её, оформит дело. Елену осудят за убийство мужа — пусть даже в состоянии аффекта, дадут лет восемь-десять. Горелов получит удовлетворение. Справедливость восторжествует. Та справедливость, которую понимает система. Но это не была справедливость. Николай знал это лучше, чем кто-либо.
Он вернулся в дом. Елена сидела за столом, уронив голову на руки, — спала, провалилась в сон, как только расслабилась. Измученное лицо, тёмные круги под глазами, царапины на щеках. Во сне она казалась моложе и беззащитнее. Николай не стал её будить. Достал из сундука старое одеяло, накрыл её плечи. Потом тихо вышел на крыльцо.
Три дня. Он обещал ей три дня. Но уже понимал, что этим не кончится.
Ночью его разбудил шум мотора. Николай вскочил с нар мгновенно. Рефлекс, выработанный годами. Схватил ружьё, которое всегда стояло у двери. Выглянул в окно. К кордону подъезжал УАЗик. Фары резали темноту. За рулём — силуэт. Один? Нет, двое. Или трое.
Елена проснулась тоже. Вскочила, прижалась к стене, глаза огромные от страха.
— Это они, — прошептала она. — Они нашли меня.
— Молчи, — сказал Николай. — Сиди здесь, не высовывайся.
Он вышел на крыльцо. Ружьё в руках — не наставлено, но и не спрятано. Пусть видят.
УАЗик остановился в двадцати метрах от дома. Двери открылись. Вышли трое. Первый — молодой, лет двадцати пяти, в кожаной куртке. Лицо тупое, уверенное, из тех, кто привык решать проблемы кулаками. Второй — постарше, в пиджаке поверх свитера. Глаза бегают, смотрят по сторонам, нервничает. Третий остался у машины. Крупный, с сигаретой в зубах. Наблюдает.
— Здорово, отец, — сказал молодой. — Мы из Тобольска. Ищем женщину. Беглую. Не видел?
Николай молчал. Рассматривал их. Не менты, это точно. Не из системы. Гореловские люди. Шестёрки.
— Глухой, что ли? — Молодой сделал шаг вперёд.
— Стоять, — сказал Николай. Голос спокойный, ровный. — Ещё шаг — и я выстрелю.
Молодой остановился, усмехнулся.
— Серьёзный дед. А ты в курсе, с кем связываешься? В курсе? Мы от Виктора Павловича. Горелов? Слышал такую фамилию?
Николай не ответил, только поднял ружьё. Не целясь, просто показывая.
— Женщины здесь не было. Уезжайте.
Молодой переглянулся с тем, что в пиджаке. Помолчали. Потом молодой достал что-то из кармана. Фотографию. Показал издалека.
— Вот эта. Рыбина Елена. Убила мужа неделю назад. Бежала. Её следы ведут сюда.
— Следы ведут в тайгу, — сказал Николай. — Тайга большая. Ищите там.
Молодой сплюнул.
— Слушай, дед, ты не понимаешь? Горелов не любит, когда ему отказывают. Он за этой бабой три области поднял. И он её найдет. Хочешь по-хорошему? Отдай. Не хочешь?..
Он не договорил. Николай взвёл курок. Щелчок разнёсся по ночной тишине.
— Уезжайте, — повторил он. — Считаю до десяти. Один.
Молодой побледнел. Попятился. Тот, что в пиджаке, схватил его за рукав.
— Поехали. Вернёмся завтра. С подкреплением.
Они сели в УАЗик, развернулись. Уехали. Николай стоял на крыльце, пока гул мотора не затих вдали. Потом опустил ружьё. Руки дрожали. Он этого не ожидал. Думал, что разучился бояться за эти годы. Оказалось, нет. Просто давно не было причин.
Он вернулся в дом. Елена сидела в углу, обхватив колени руками. Лицо белое, как мел.
— Они вернутся, — сказала она. — Ты слышал? Они вернутся с подкреплением.
Николай кивнул.
— Вернутся.
— Тебе надо меня сдать. Пока не поздно, я... Я понимаю, ты не обязан...
— Замолчи, — перебил он.
Елена замолчала. Николай сел на табурет. Закурил. Думал. Он только что перешёл черту. Укрыл беглую убийцу. Угрожал оружием людям Горелова. Теперь пути назад нет. Либо он её сдаст и доживёт свой век в позоре, зная, что снова прогнулся. Либо он её защитит и... И что?
— Расскажи мне ещё раз про Горелова, — сказал он. — Всё, что знаешь.
Елена рассказала. Много. Больше, чем говорила днём. Горелов Виктор Павлович за двадцать лет поднялся высоко. Теперь он — заместитель председателя облисполкома. Официально — чиновник средней руки. Неофициально — хозяин половины Тюменской области. Нефть, газ, лес — всё, что добывается на этой земле, так или иначе проходит через его руки.
У Горелова связи в Москве. У Горелова своя милиция, прокуратура, судьи. У Горелова армия. Неофициальная, но не менее эффективная. Бандиты, бывшие зэки, продажные менты. Тамара, жена Горелова, умерла пять лет назад. Официальная причина — сердечная недостаточность. Неофициально ходили слухи, что он её отравил. «Надоела». Светлана, дочь. Та самая Светлана, которую Николай когда-то целовал в макушку по утрам. Она живёт в Москве. Работает в министерстве. Замужем за каким-то функционером. Носит фамилию Горелова. Отца не знает.
Николай слушал. Узнавал детали. Складывал картину.
— Почему он так хочет тебя найти? — спросил он. — Ты же сказала: через три дня он уедет. Забудет.
Елена помолчала.
— Я не всё рассказала, — сказала она наконец.
— Тогда расскажи.
Она встала. Подошла к окну. Смотрела в темноту.
— Андрей вёл записи. Дневник. Там было всё. Схемы Горелова, имена, суммы, даты. Компромат на десятки людей. Он собирал это годами. На всякий случай. Чтобы, если что, было чем торговаться.
Она обернулась.
— Я забрала этот дневник. Он у меня с собой.
— В лесу? В тайнике?
— Я спрятала его, когда поняла, что не дойду до кордона засветло.
Тишина.
— Поэтому Горелов тебя и ищет, — сказал Николай. — Не из-за убийства. Из-за дневника.
— Да. Если этот дневник попадёт в правильные руки, Горелов — конченый человек. Там хватит на расстрел. Несколько расстрелов.
Николай встал. Прошёлся по комнате. Остановился.
— Почему ты сразу не сказала?
— Потому что не знала, можно ли тебе верить. Потому что думала: дойду до Казахстана, оттуда отправлю дневник в Москву. В газету. Или в прокуратуру. Анонимно. И Горелов получит своё.
— А теперь?
Елена смотрела на него. В её глазах — вопрос. Решимость. И что-то ещё, чему он не мог дать название.
— Теперь я понимаю, что никуда не дойду, — сказала она тихо. — Они найдут меня. Через день, через два — найдут. И дневник пропадёт. Горелов сожжёт его и продолжит жить, как жил.
Она шагнула к нему.
— Но ты... Ты знаешь его. Ты сказал: лучше, чем я думаю. Ты можешь помочь.
— Я егерь, — сказал Николай. — Я живу в лесу. Что я могу?
— Не знаю. Но ты — единственный человек за последние годы, который не прогнулся перед его именем. Который не испугался. Это... Это что-то значит.
Николай молчал. Думал. Дневник. Компромат на Горелова. Возможность уничтожить человека, который уничтожил его жизнь. Всё, о чём он мечтал двадцать лет назад. И от чего отказался. Но теперь это была не месть. Это была справедливость. Настоящая. Не та, которую продают в судах и кабинетах. Справедливость, которая ломает систему изнутри.
— Где тайник? — спросил он.
— В трёх километрах отсюда. У расщеплённой сосны на берегу ручья.
— Я знаю это место. Утром пойдём вместе.
Елена кивнула. В её глазах — надежда. Первая за долгое время.
Николай Семёнович Лапин принял решение. Двадцать лет он прятался. Двадцать лет убеждал себя, что покой важнее справедливости. Двадцать лет жил наполовину, как человек, у которого отняли главное. Теперь — хватит.
Рассвет окрасил тайгу в розовое. Николай не спал, сидел на крыльце, смотрел, как темнота отступает. Елена забылась тревожным сном на нарах внутри. План формировался в его голове. Медленно, деталь за деталью. Он знал эту землю. Знал каждую тропу, каждый овраг, каждое укрытие. Это было его преимущество. Единственное, но важное. Люди Горелова вернутся. Это неизбежно. Вопрос — когда и сколько их будет?
В шесть утра Николай разбудил Елену.
— Идём за дневником. Сейчас.
Она поднялась молча. Лицо бледное, под глазами тени, но в движениях появилась решимость. За ночь что-то изменилось.
Тропа шла через сосновый бор. Утренний туман стелился по земле, пахло смолой и влажным мхом. Николай шёл впереди, Елена — за ним, стараясь ступать след в след.
— Почему ты помогаешь мне? — спросила она на ходу.
Николай не обернулся.
— Горелов отнял у меня двенадцать лет жизни. Семью. Всё.
Тишина. Только хруст веток под ногами.
— Ты тоже? — её голос дрогнул.
— Я был первым. В шестьдесят третьем году. Он только начинал тогда. Обкатывал схему.
Елена остановилась. Николай обернулся.
— Двадцать лет назад?
— Двадцать.
Она смотрела на него по-новому. Не как на случайного спасителя. Как на человека, который понимает.
— Идём, — сказал он. — Времени мало.
Расщеплённая сосна стояла на берегу ручья. Древняя. В три обхвата, расколотая молнией пополам. Под её корнями Елена вырыла неглубокую ямку, прикрытую мхом. Она достала пакет. Развернула. Дневник был толстый, в потёртой коричневой обложке. Исписан мелким почерком, от корки до корки. Николай взял его, пролистал. Имена, даты, суммы, схемы. Всё, что Андрей Рыбин знал о делах Горелова. А знал он многое.
— Это... Это настоящее сокровище? — сказал Николай медленно.
— Достаточно, чтобы его посадить?
— Достаточно, чтобы его расстрелять.
Он спрятал дневник за пазуху. Огляделся.
— Нам нужна помощь, — сказал он. — Мне одному не справиться.
— Какая помощь? Кто поможет против Горелова?
Николай усмехнулся. Впервые за много лет.
— Есть люди. В тайге много таких, кого система выплюнула. Отшельники, беглые. Те, кому нечего терять.
— Ты их знаешь?
— Некоторых. Достаточно.
Они вернулись на кордон к полудню. Николай действовал быстро, уверенно, как человек, который давно ждал этого момента. Первым делом он собрал рюкзак. Консервы, патроны, верёвка, топор. Аптечка: бинты, йод, порошок стрептоцида. Карта местности, нарисованная от руки. Потом написал записку. Оставил на столе, на случай, если придут из райцентра. «Ушёл на дальний обход. Вернусь через неделю». Ложь, но правдоподобная.
— Куда мы идём? — спросила Елена.
— К Матвеичу. Он живёт в двадцати километрах отсюда, на заимке, у Чёрного озера. Бывший геолог. Ссыльный. Горелова ненавидит не меньше моего.
— Почему?
— Горелов отнял у него экспедицию. Присвоил открытие месторождения. Матвеич получил срок за антисоветскую агитацию. На самом деле — просто знал слишком много. Отсидел десять лет.
Елена кивнула. Картина складывалась. Сколько таких людей по всей стране? Сломанных, выброшенных, забытых.
Тропа вела на север, через болото. Идти было тяжело. Елена, с её разбитыми ногами, едва поспевала. Николай то и дело останавливался, ждал. Один раз взял её за руку, помогая перебраться через ручей. Её рука была холодной. Но пальцы сжали его ладонь крепко.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Он не ответил. Просто пошёл дальше.
К вечеру они вышли к Чёрному озеру. Вода действительно тёмная, почти чёрная — из-за торфяного дна. На берегу — небольшая изба, сложенная из потемневших от времени брёвен. Дым из трубы. Николай свистнул. Особым образом: три коротких и один длинный. Из избы вышел человек. Матвеич был старше Николая, под семьдесят. Седая борода до груди, лицо, изрезанное морщинами, но глаза острые, живые. На плече — карабин «Барс».
— Семёныч, — сказал он без удивления. — Давно не заходил. Кто с тобой?
— Гостья. Елена Владимировна. Есть разговор.
Матвеич посмотрел на Елену, оценивающе, долго. Потом кивнул.
— Заходите. Уха готова.
В избе пахло дымом, рыбой и сушёными травами. Николай рассказал всё. Коротко, по существу. Матвеич слушал молча, не перебивая. Когда Николай закончил, старик долго молчал. Потом спросил:
— Дневник с собой?
Николай достал из-за пазухи, положил на стол. Матвеич листал страницы медленно, водя пальцем по строчкам. Его лицо темнело.
— Здесь всё, — сказал он наконец. — Нефть, газ, лес, откаты, взятки, убийства. Хватит?
— Хватит на военный трибунал.
Матвеич закрыл дневник, посмотрел на Николая.
— Ты понимаешь, что это значит? Горелов не остановится. Он пришлёт армию, сожжёт полтайги, но найдёт вас.
— Знаю. И всё равно.
Николай выдержал его взгляд.
— Я двадцать лет прятался, Матвеич. Двадцать лет убеждал себя, что покой важнее справедливости. Хватит.
Старик усмехнулся в бороду.
— Знакомые слова. Сам себе когда-то такое говорил.
Он встал, прошёлся по избе. Остановился у окна.
— Есть ещё люди. Прохор живёт за Гнилым болотом. Бывший учитель. Сидел за распространение слухов. На самом деле — рассказал ученикам правду о расстреле в Новочеркасске. Зинаида — фельдшер из посёлка Берёзово, помогает нашему брату по-тихому. И ещё...
Он замолчал.
— Кто? — спросил Николай.
— Капитан Соловьёв. Из районной милиции. Один из немногих честных. Горелов его сожрать пытался — не вышло. Мужик крепкий.
— Милиция?
— Не вся милиция продажная, Семёныч. Соловьёв — в старой закалке. Войну прошёл. Ордена. Его просто так не согнёшь.
Николай думал. Милиция — это риск. Но и возможность. Если дневник попадёт к честному офицеру, который передаст его выше, в Москву, в Центральную прокуратуру, — у Горелова не останется шансов.
— Как с ним связаться?
— Я знаю способ. Дай мне два дня.
— Нет двух дней. Люди Горелова были на кордоне вчера. Вернутся сегодня или завтра.
Матвеич нахмурился.
— Тогда уводи её отсюда. Я отправлю человека к Соловьёву. Вы ждите на Медвежьей заимке. Знаешь, где?
— Знаю. Там безопасно. Туда даже местные не суются.
— И медведи...
Николай кивнул. План складывался. Не идеальный, но лучшего не было.
Они ушли от Матвеича на рассвете. Тропа вела на восток, через топи и буреломы. Елена шла молча, стиснув зубы от боли в ногах. На полпути Николай остановился, посмотрел на неё.
— Сядь. Отдохни.
Она опустилась на поваленное дерево. Лицо серое от усталости. Николай достал из рюкзака бинты. Присел перед ней.
— Покажи ноги.
Елена сняла обувь. Старые сапоги Матвеича, которые тот отдал на прощание. Ступни — сплошная рана. Волдыри лопнули, кожа содрана до мяса. Николай обрабатывал молча. Осторожно. Аккуратно. Елена смотрела на его руки. Большие, загрубевшие, но неожиданно нежные в движениях.
— У тебя была семья? — спросила она вдруг.
Он не поднял глаз.
— Была.
— Что с ней?
Долгая пауза. Потом, глухо:
— Жена ушла к Горелову, пока я сидел. Дочь... Дочь выросла без меня. Не знает, что я жив.
Тишина. Только птицы в кронах.
— Мне жаль, — сказала Елена тихо.
— Не надо жалеть. Прошлое не изменишь.
Он закончил перевязку, поднял глаза.
— Идти сможешь?
— Смогу.
Они шли до вечера. Медвежья заимка оказалась крошечной избушкой на склоне холма, полуразрушенной, но с целой крышей. Внутри — нары, печка, дырявое ведро.
— Здесь переждём, — сказал Николай.
Он развёл огонь в печке, сварил кашу из крупы, которую взял с собой. Они поели молча, глядя в пламя. Ночь опустилась быстро. За стенами — тайга, шорохи, уханье совы. Николай сидел у двери с ружьём на коленях. Не спал. Караулил. Елена ворочалась на нарах. Потом вдруг сказала:
— Николай Семёнович.
— Да?
— Можно... Можно я расскажу тебе кое-что?
— Рассказывай.
Она села. В темноте он видел только силуэт.
— Я не всё рассказала про себя и про Андрея.
— Что ещё?
Долгая пауза.
— Андрей был не первым моим мужем.
Николай молчал. Ждал.
— Я была замужем раньше. Молодая, глупая. Двадцать лет. Его звали Виктор. Мы прожили полгода. А потом он исчез. Исчез. Его забрали. Ночью. Люди в штатском, без объяснений. Я пыталась узнать, куда, за что. Никто не говорил. Только потом, через много лет, узнала. Его расстреляли. По обвинению в шпионаже.
Её голос дрогнул.
— Он не был шпионом. Он был студентом физико-технического. Просто однажды рассказал анекдот про Хрущёва. Не тому человеку.
Тишина.
— После этого я поклялась себе: никогда больше. Не высовываться. Не рисковать. Жить тихо. Поэтому терпела Андрея. Поэтому молчала, когда он бил. Потому что боялась, что если открою рот, снова потеряю всё.
Она засмеялась. Горько, надломленно.
— Знаешь, что самое смешное? Я всё равно потеряла всё. Только теперь — по-настоящему.
Николай встал, подошёл к нарам, сел рядом.
— Ты не потеряла, — сказал он тихо. — Ты освободилась.
Она подняла на него глаза. В лунном свете — мокрые от слёз.
— Правда?
— Правда. Страх — это тюрьма. Я знаю. Я сам в ней сидел двадцать лет. Только когда решаешься — становишься свободным.
Она смотрела на него. Он — на неё. Между ними — несколько сантиметров темноты. Елена потянулась к нему. Он не отстранился. Их губы встретились. Коротко, осторожно. Как вопрос, на который ещё нет ответа. Потом она положила голову ему на плечо. Он обнял её, неуклюже, как человек, который давно разучился это делать. Они просидели так до рассвета.
На третий день пришёл Матвеич. Не один. С ним был Прохор, тот самый бывший учитель. Худой и жилистый, с выцветшими глазами человека, который слишком много видел.
— Соловьёв согласился, — сказал Матвеич с порога. — Встретимся завтра у Трёх сосен. Знаешь место?
Николай знал. Развилка троп в пятнадцати километрах отсюда. Приметное место — три огромные сосны, растущие из одного корня.
— А Горелов? — спросил он.
Матвеич помрачнел.
— Горелов в ярости. Поднял всех своих людей. По тайге ищут три группы, по пять-шесть человек в каждой. Местных запугали. Никто слова не скажет. Объявили, что ищут опасную преступницу. За голову — награда.
— Какая?
— Десять тысяч рублей.
Николай присвистнул.
— За такие деньги в деревне продадут родную мать.
— И ещё кое-что, — добавил Матвеич. Его голос стал тише. — Горелов сам приехал. Вчера с охраной остановился в посёлке Кедровый. Это в сорока километрах отсюда.
Елена побледнела. Николай почувствовал, как она напряглась рядом.
— Он никогда сам не выезжает на такие дела, — продолжал Матвеич. — Значит, дневник — это серьёзно. Серьёзнее, чем мы думали.
— Или он хочет закончить лично, — сказал Николай.
— Или так.
Прохор, молчавший до сих пор, подал голос.
— Нужно уходить глубже. К Мёртвому болоту. Туда ни один городской не сунется.
— Не выйдет, — возразил Николай. — Если Соловьёв готов действовать, нужно передать дневник. Ждать нельзя. Каждый день промедления — это шанс для Горелова.
— А если это ловушка? — спросила Елена. — Если Соловьёв работает на него?
Матвеич покачал головой.
— Соловьёв — нет. Я знаю его двадцать лет. Он похоронил брата из-за Горелова. Не простил.
— Что случилось с братом?
— Работал на нефтепромысле. Нашёл недостачу. Крупную, на миллионы. Хотел сообщить в прокуратуру. Не успел. Авария на буровой. Официально — несчастный случай. Неофициально...
Он не договорил. Не нужно было.
Николай встал. Прошёлся по избушке. План оформлялся в голове.
— Слушайте, — сказал он. — Вот что мы сделаем. Прохор, уводишь Елену к Мёртвому болоту. Там ждёте. Мы с Матвеичем идём к Трём соснам, встречаемся с Соловьёвым, передаём дневник.
— Нет, — сказала Елена резко. Все посмотрели на неё. — Я иду с вами.
— Это опасно.
— Всё опасно. Но этот дневник — мой. Я его взяла, я за него отвечаю. Если что-то пойдёт не так, я должна быть рядом.
Николай хотел возразить, но увидел её глаза. Та же решимость, что была в первый день. Тот же взгляд человека, который больше не позволит решать за себя.
— Хорошо, — сказал он. — Идём вместе.
Матвеич достал из рюкзака что-то, завёрнутое в тряпицу. Развернул.
— Пистолет ТТ. Старый, но ухоженный. Возьми, — сказал он Николаю. — Ружьё хорошо, но иногда нужно что-то поменьше.
Николай взял пистолет. Проверил магазин, передёрнул затвор. Рука помнила.
— Откуда?
— С войны остался. Трофейный.
Они вышли в ночь. Тропа к Трём соснам шла через густой ельник, потом через болото, потом снова через лес. Николай шёл первым, за ним — Елена, замыкали Матвеич и Прохор. Луна светила ярко. Слишком ярко для тех, кто прячется. Но другого выхода не было. Днём их точно засекут.
На полпути Николай остановился, поднял руку. Все замерли.
— Что? — одними губами спросил Матвеич.
Николай прислушался. Тайга никогда не молчит. Шелест листьев, скрип деревьев, шорох мелких животных. Но сейчас что-то было не так. Какой-то звук выбивался из общей картины. Голоса. Далеко. Приглушённые расстоянием. Но голоса.
— Они здесь, — прошептал он. — Обходим слева.
Они свернули с тропы. Пошли через бурелом, стараясь не шуметь. Ветки царапали лицо, корни цепляли ноги. Елена споткнулась. Николай подхватил её, удержал.
— Тихо! — прошептал он ей на ухо. — Ещё немного.
Они обошли засаду. Три человека у костра. В пятидесяти метрах от тропы. Не заметили. Или не успели заметить.
К Трём соснам вышли перед рассветом. Место было пустым. Ни Соловьёва, ни его людей.
— Рано, — сказал Матвеич. — Наутро.
Они укрылись в овраге неподалёку. Ждали. Солнце поднималось медленно. Туман над болотом рассеивался. Птицы начали петь.
Продолжение следует