Представьте себе здание, на фундаменте которого возведены все без исключения этажи западной культуры. Стены этого здания расписаны величайшими художниками, его залы наполнены голосами поэтов и драматургов, а архитекторами выступают императоры, мореплаватели и революционеры. Фундамент этот — Библия. Однако, когда мы говорим о «Книге Книг», мы редко задумываемся о том, что влияние на наш мир оказал не только канон, признанный на Вселенских соборах, но и те тексты, которые были объявлены апокрифами или «второканоническими». Книги Товита, Юдифи, Премудрости Соломона, Маккавейские книги и Третья книга Ездры вплетены в культурный код человечества так же глубоко, как и Евангелия.
Влияние Священного Писания на наш мир невозможно переоценить. Это не просто вопрос веры — это вопрос идентичности. Уильям Шекспир переосмысливал библейские сюжеты, создавая психологические глубины своих трагедий. Христофор Колумб, держа в руках неканоническую книгу Ездры, убеждал королей финансировать путешествие, которое изменило карту мира. Рембрандт и Караваджо писали полотна, иллюстрирующие сюжеты, которые многие теологи считают легендарными, но именно эти картины стали эталонами искусства. Задача этой статьи — проследить этот грандиозный путь влияния, показав, как древние тексты сформировали современное сознание .
Часть 1. Апокрифы в руках мореплавателя: Колумб и Книга Ездры
История Великих географических открытий редко рассматривается сквозь призму теологии. Мы привыкли думать о Колумбе как о прагматичном моряке, движимом жаждой золота и славы, или как о жестоком колонизаторе, чьи памятники сегодня подвергаются сносу. Однако мало кто знает, что одним из главных аргументов в пользу его экспедиции стала... Библия. Точнее, второканоническая книга, известная как Вторая книга Ездры (в западной традиции — Четвертая книга Ездры, так как нумерация разнится) .
1.1 Третья книга Ездры: аргумент от Писания
В конце XV века идея о том, что Земля круглая, не была революционной. Ученые мужи при дворах европейских монархов знали об этом еще со времен Аристотеля и Эратосфена. Проблема была в размерах земного шара и, соответственно, в ширине океана. Колумб придерживался теории о том, что Земля значительно меньше, чем считалось в научных кругах Португалии и Испании. Свои расчеты он строил не только на античных авторах, но и на пророчествах Священного Писания.
Исследователи творчества Колумба, в частности Томас Джайлс, отмечают, что адмирал был глубоко начитан в Библии. Но особенное внимание он уделял тексту, который сегодня редко читают с амвонов. Во Второй книге Ездры (глава 6, стих 42) говорится о том, что при сотворении мира Бог повелел, чтобы шесть частей мира были сушей, а одна — водой. Колумб, будучи человеком глубоко верующим и склонным к мистическому толкованию, воспринял это не как поэтическую метафору, а как прямое географическое указание. Он подсчитал, что водная поверхность занимает лишь одну седьмую часть земного шара .
Если суша занимает шесть седьмых, рассуждал он, то расстояние между западным побережьем Европы и восточным побережьем Азии (Индией) должно быть относительно небольшим — по его прикидкам, около 2400 миль (на самом деле это расстояние более 12 000 миль). Он полагал, что, двигаясь со скоростью 100 миль в день, достигнет берегов Японии (Сипанго) за 30 дней. Именно библейский расчет, а не научные данные, стал тем краеугольным камнем, на котором строилась его уверенность.
1.2 Миссионерское измерение
Однако влияние Библии на Колумба не ограничивалось геодезией. Его дневники и письма полны эсхатологических мотивов. Колумб видел в своих открытиях исполнение библейских пророчеств о распространении Евангелия по всей земле перед концом света. Он считал себя избранником Божьим, которому суждено доставить христианство в языческие земли Азии. Интересно, что даже название открытых земель — «Индии» — было дано исключительно из библейской логики: он искал земли, описанные пророками, и нашел их там, где и предполагал.
На своем третьем корабле он взял с собой священников, и первое, что делали моряки, высаживаясь на берег, — водружали крест. Более того, команды кораблей соблюдали строгие религиозные ритуалы: каждый раз, переворачивая песочные часы, они выкрикивали молитвы, а день завершали пением вечерни. По иронии судьбы, до самой смерти Колумб был убежден, что побывал в окрестностностях библейского Эдемского сада. Увидев устье реки Ориноко в 1498 году, он решил, что обнаружил одну из четырех рек рая .
1.3 Наследие апокрифа в эпоху открытий
Таким образом, именно апокрифическая книга Ездры, исключенная протестантами из канона, стала косвенным катализатором одного из важнейших событий в истории человечества. Без нее Колумб, возможно, не смог бы аргументировать свою теорию перед испанской короной. Этот случай — ярчайший пример того, как текст, находящийся на периферии богословия, способен двигать историю. Позже, когда конкистадоры хлынули в Америку, именно Библия стала для них и щитом, и мечом: с одной стороны, она вдохновляла миссионеров, таких как францисканец Хуниперо Серра, крестивший тысячи индейцев в Калифорнии, а с другой — использовалась для оправдания жестокости завоевания .
Часть 2. Шекспир: Библейское эхо на сцене «Глобуса»
Если Колумб расширил физические границы мира, опираясь на апокрифы, то Уильям Шекспир расширил границы человеческой души, используя всю полноту библейского текста — от Бытия до Откровения. В англоязычном мире существуют две великие книги, на которых стоит всё: Библия короля Якова и собрание сочинений Шекспира. Но эти книги не просто существуют параллельно — они глубоко взаимосвязаны. Как отмечает профессор Шауль Басси, ведущий исследователь творчества Шекспира, Библия была для елизаветинцев «само собой разумеющейся основой всего» .
2.1 Библия Шекспира: текст и контекст эпохи
Шекспир жил и творил в эпоху, когда Англия лихорадочно переводила и переосмысливала Библию. Реформация породила настоящий взрыв библейской культуры. На протяжении жизни драматурга сменилось несколько грандиозных переводов: Великая Библия (The Great Bible), Женевская Библия — любимая Библия пуритан и простого народа, и, наконец, Библия короля Якова (1611), которая вышла всего за пять лет до смерти Шекспира .
Исследователь Насиб Шахин, чей труд считается классическим в этой области, убедительно доказал, что Шекспир не просто знал Библию — он её штудировал. В его библиотеке, скорее всего, была Женевская Библия, однако он сверялся и с Епископской Библией, и с более ранними переводами Уильяма Тиндейла. «Разнообразие версий, отраженных в сочинениях Шекспира, указывает на то, что «Библию Шекспира» нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся», — пишут современные исследователи. Она состояла из «сетки различных переводов» . Это значит, что Шекспир подходил к Писанию творчески, выбирая те формулировки, которые лучше ложились в стих и драматургию.
Важно отметить парадокс: елизаветинская сцена по цензурным соображениям избегала прямых инсценировок библейских сюжетов (в отличие от средневековых мистерий). Это был светский театр. Но, как замечает Питер Милвард, это «не мешало ему в полной мере использовать Библию при драматизации своих светских источников, наполняя их библейским смыслом» .
2.2 Кровь Авеля и мера за меру: Ветхий Завет в пьесах
Шекспир мастерски накладывал библейские архетипы на античные и средневековые сюжеты. Один из ярчайших примеров — использование образа Каина и Авеля. В исторической хронике «Генрих VI» (часть 3) есть сцена, где брат графа Уорика убит. В сухом источнике Эдварда Холла об этом сказано парой строк. Шекспир же разворачивает это в трагедию, вкладывая в уста персонажей прямую цитату из книги Бытия: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» . Убийство становится не просто политическим актом, а грехом против божественного порядка, который требует возмездия. Этот же мотив проходит через всего «Гамлета»: убийство короля от руки брата — это ветхозаветное преступление, которое отравляет всё королевство.
Другой пример — принцип талиона. В «Генрихе VI» звучит фраза: «Мерой за меру должно ответить» — прямая аллюзия на знаменитую формулу ветхозаветного правосудия. Позже эта фраза станет названием одной из самых загадочных комедий Шекспира, где тема правосудия и милосердия достигает своего апогея .
2.3 Книга Иова и страдания Лира
Король Лир — возможно, самая библейская трагедия Шекспира, хотя действие её происходит в языческой Британии. Монологи Лира в степи, его отчаяние, потеря рассудка и конечное прозрение удивительным образом перекликаются с Книгой Иова. Ханнибал Хамлин в своем фундаментальном труде «Библия у Шекспира» посвящает целую главу параллелям между «Королем Лиром» и историей Иова .
Иов теряет всё — детей, богатство, здоровье, и его друзья приходят утешать его, обвиняя в скрытых грехах. Лир теряет власть, дочерей, рассудок, и его шут горько иронизирует над его глупостью. Оба проходят через очищение страданием. Фраза «Нагой я вышел из чрева матери, нагой и возвращусь» из Книги Иова находит своё отражение в сцене, где Лир, срывая с себя одежды, уподобляется «неприкрытому бедному животному». Даже структура страданий обоих персонажей имеет общую природу: богооставленность как высшая форма испытания веры.
2.4 Апокалипсис в «Макбете»
Шотландская трагедия «Макбет» — это настоящая энциклопедия библейских ужасов, почерпнутых из книги Откровения. Насиб Шахин отмечает, что Шекспир, видимо, перечитал Апокалипсис непосредственно перед написанием пьесы, поскольку аллюзии на неё потрясающе точны. Ведьмы, предвещающие гибель, — это не просто фольклорные персонажи, а пародия на пророческий дар. Царство зла, воцаряющееся в Шотландии, напоминает царство Зверя .
Сцена с окровавленными руками леди Макбет («Вон, проклятое пятно!») имеет параллели с видениями крови, от которой невозможно очиститься. А сон Макбета о Валаамовом осле, хоть и является комической интермедией, построен на сложной ветхозаветной аллюзии. Самое главное — финал пьесы, где добро (Малькольм и Макдуф) приходит с крестом в руках, чтобы свергнуть тирана, символизирует Армагеддон и победу Христа над Антихристом .
2.5 Шейлок: Ветхий Завет против Нового
«Венецианский купец» — пьеса, в которой библейский текст становится орудием в руках сторон. Шейлок, требуя своего фунта мяса, апеллирует к Ветхому Завету, к закону. Он отождествляет себя с Иаковом, который хитростью умножил свое стадо, доказывая, что еврейское ростовщичество имеет древнее и богоугодное обоснование. Христианские персонажи — Порция и Антонио — апеллируют к Новому Завету, к милосердию.
Порция произносит знаменитый монолог о милости, которая «не подвластна силе», и сравнивает её с «благодатным дождем». Это чисто новозаветная этика. Шейлок же эту логику отвергает. Шауль Басси подчеркивает, что Шекспир, не знавший живых евреев (они были изгнаны из Англии), тем не менее сумел создать образ человека, живущего строго по букве Закона, и через это показал трагический конфликт двух заветов . Шейлок — не просто злодей, он продукт дохристианского, ветхозаветного мира, столкнувшегося с миром ренессансного гуманизма, который, в свою очередь, тоже вырос из христианства.
2.6 Сонеты: псалмодия любви
Влияние Библии на Шекспира не ограничивается пьесами. Его сонеты, особенно знаменитый 66-й («Зову я смерть»), напоминают по интонации библейские псалмы. Исследователи находят прямые параллели между его поэзией и Псалтырью в переводе Майлса Ковердейла. Язык сонетов, ритмика жалоб и надежд впитали в себя ту самую «возвышенную простоту», которую Тиндейл и Ковердейл привнесли в английский библейский текст .
Часть 3. Неканоническая живопись: Апокрифы на полотнах титанов
Если Шекспир использовал Библию как невидимый каркас для своих драм, то художники обращались к ней как к прямому источнику сюжетов. И здесь апокрифы сыграли роль, которую трудно переоценить. Прогуливаясь по любому крупному музею мира — от Лувра до Уффици — мы видим десятки картин на сюжеты, которых нет в канонической Библии. Это и есть триумф апокрифов в искусстве.
3.1 Книга Товита: Ангел и рыба
Сюжет о Товии и Ангеле — один из самых популярных в эпоху Ренессанса и Барокко. Книга Товита, отсутствующая в еврейском Танахе и исключенная протестантами из канона, стала настоящим бестселлером в католическом мире. История о слепом отце, его сыне Товии, который отправляется в далекое путешествие, и его спутнике — архангеле Рафаиле, скрывающемся под видом человека, — полна символизма.
Андреа дель Верроккьо, учитель Леонардо да Винчи, написал пленительную картину «Товий и ангел», где юный Товий несет рыбу (чьи внутренности, согласно книге, должны исцелить слепоту отца). Рембрандт многократно обращался к этой истории, его «Ангел, покидающий семью Товита» — шедевр психологизма. Для художников эта книга была привлекательна своей лиричностью, мотивом пути, опеки и чудесного исцеления. Она давала возможность изобразить ангела не в статичной позе византийской иконы, а как живого спутника, почти человека .
3.2 Юдифь и Олоферн: От добродетели к жестокости
Образ Юдифи — одно из самых ярких воплощений женской силы в мировом искусстве. Книга Юдифи рассказывает о благочестивой вдове, которая проникает в лагерь вражеского полководца Олоферна и отрубает ему голову, спасая свой народ. В средневековом искусстве Юдифь рассматривалась как прообраз Девы Марии, побеждающей дьявола, или как аллегория смирения, побеждающего гордыню.
В эпоху Возрождения Донателло создает скульптуру «Юдифь и Олоферн» — первый монумент, прославляющий гражданскую доблесть Флоренции. Однако пик популярности сюжета приходится на барокко. Караваджо пишет свою знаменитую, почти документально-жестокую «Юдифь, отрубающую голову Олоферну». Здесь нет места аллегории — есть только физическая брутальность момента и ужас на лице женщины, совершающей это убийство. Артемизия Джентилески, художница, пережившая насилие, пишет свою версию Юдифи, вкладывая в неё всю свою боль и ярость. Её Юдифь не просто убивает — она с остервенением режет голову врага.
В протестантской Голландии, куда апокрифы формально не входили в библейский канон, художники, тем не менее, продолжали писать Юдифь, но смещая акцент с религиозного на бытовой или исторический жанр. Элизабет Филпот в своем исследовании отмечает, что эволюция образа Юдифи от средневекового символизма к барочной жестокости и затем к реализму XIX века — это зеркало изменения европейского сознания, которое по-прежнему искало в Библии ответы на вопросы своего времени .
3.3 Сусанна и старцы: Драма целомудрия
Еще одна апокрифическая история, покорившая живопись, — это история Сусанны из добавлений к книге Даниила. Двое старейшин подсматривают за купающейся целомудренной Сусанной, а затем, будучи отвергнутыми, ложно обвиняют её в прелюбодеянии. Пророк Даниил спасает её, уличив старейшин во лжи.
Для художников эта история открывала возможность изображать обнаженную женскую натуру в «благопристойном» религиозном контексте. Тинторетто, Гверчино, Рубенс и многие другие писали сцены купания Сусанны. Но на более глубоком уровне это история о торжестве справедливости и о клевете, которая была чрезвычайно актуальна в придворных кругах Европы XVII века. Сусанна становится символом гонимой невинности, что сближает этот сюжет с житиями христианских мучениц .
Часть 4. Литература после Шекспира: От Мильтона до наших дней
4.1 Мильтон и «Потерянный рай»
Влияние Библии и апокрифов на Шекспира задало высочайшую планку для всей последующей английской литературы. Джон Мильтон, следующий гигант английской поэзии, создал «Потерянный рай» — эпическую поэму, которая является гигантским мидрашем на первые главы Книги Бытия. Мильтон берет лаконичный библейский рассказ о грехопадении и разворачивает его в космическую драму, где центральным персонажем неожиданно становится Сатана. Мильтон, как и Шекспир, использует не только канон. Его образы падших ангелов, их речи и диалоги во многом опираются на апокрифическую литературу и легенды, окружавшие Библию.
4.2 Достоевский: Евангелие каторги
В русской литературе Библия стала тем стержнем, на который нанизывались экзистенциальные вопросы XIX века. Федор Достоевский получил свой экземпляр Евангелия в Тобольске от жен декабристов по пути на каторгу. И он не расставался с ним всю жизнь. Его романы — это бесконечный диалог с Новым Заветом. Князь Мышкин в «Идиоте» — это попытка изобразить «положительно прекрасного человека», Христа в миру, и показать, к чему приводит такая попытка. Раскольников в «Преступлении и наказании» нарушает не только уголовный кодекс, но и заповедь «не убий», и только чтение Евангелия о воскрешении Лазаря становится началом его пути к спасению. «Великий инквизитор» в «Братьях Карамазовых» — это глубочайшая теологическая притча о возвращении Христа в мир и о том, что человечество не готово к свободе, которую Он дал.
4.3 Томас Манн и ветхозаветный эпос
В XX веке Томас Манн создал свой монументальный роман «Иосиф и его братья». Писатель провел колоссальную работу, переосмыслив скудные строки Книги Бытия о сыновьях Иакова. Он наполнил их психологией, культурным контекстом Древнего Востока, соединив библейское повествование с мифами Египта и Вавилона. Манн, как когда-то Шекспир, взял «источник» и сделал его общечеловеческим достоянием, показав, что библейские архетипы живы и в эпоху психоанализа.
Часть 5. Библейские переводы как двигатели литературы
5.1 Лютер и рождение немецкого языка
Говоря о влиянии Библии на мир, нельзя обойти стороной феномен перевода. Мартин Лютер, переводя Библию на немецкий язык, не просто сделал её доступной для мирян — он создал немецкий литературный язык. До Лютера существовали десятки диалектов. Его перевод, основанный на саксонском канцелярском наречии, стал тем сплавом, который поняли на севере и на юге. Гёте и Шиллер писали уже на языке, сформированном лютеровской Библией.
5.2 Тиндейл и английский гений
В Англии роль Лютера сыграл Уильям Тиндейл. Он был филологом-гением. Многие фразы, которые мы сегодня считаем исконно английскими или даже шекспировскими, на самом деле придуманы Тиндейлом. Именно ему принадлежат такие обороты, как «козел отпущения» (scapegoat), «земля обетованная» (promised land), «власть тьмы» (power of darkness). Тиндейл боролся за то, чтобы крестьянин за плугом знал Писание лучше папы римского. Его сожгли на костре, но его текст жил. Библия короля Якова 1611 года — это на 83% текст Тиндейла в Новом Завете. Шекспир, росший на этом языке, впитал его ритмы и слова .
Когда мы говорим о «шекспировском» английском, мы на самом деле часто говорим о тиндейловском английском. А когда мы говорим о влиянии Шекспира на мир, мы говорим о влиянии языка, который был выкован в горниле Реформации.
Часть 6. Музыка и архитектура: Невидимые соборы звука
6.1 Бах и пассионы
В музыке влияние Библии достигло апогея в творчестве Иоганна Себастьяна Баха. Его «Страсти по Матфею» — это не просто музыкальное произведение. Это гигантская проповедь, где евангельский текст (в переводе Лютера) звучит в окружении хоралов и арий, комментирующих происходящее. Бах ставил своей целью не развлечение, а прославление Бога (Soli Deo Gloria). Его мессы, кантаты и пассионы стали тем фундаментом, на котором выросла вся европейская классическая музыка. Даже светские композиторы, такие как Моцарт или Бетховен, в своих «Реквиемах» и «Мессах» неизменно возвращались к библейскому тексту.
6.2 Гендель и «Мессия»
«Аллилуйя!» — этот возглас из оратории Генделя «Мессия» знает весь мир. Взяв тексты из Ветхого и Нового Завета (пророчества Исайи, псалмы, Апокалипсис), Гендель создал произведение, которое стало символом христианской веры в англо-саксонском мире. Интересно, что Гендель писал «Мессию» на английском языке, используя текст Библии короля Якова. Так слово, переведенное Тиндейлом и облагороженное Шекспиром, зазвучало в концертных залах, вызывая у слушателей религиозный трепет вне зависимости от их конфессиональной принадлежности.
Часть 7. Библия в политике и праве
7.1 Коронация и право
Влияние Библии на политическую культуру Запада закреплено в церемониях. До сих пор президенты США приносят присягу на Библии (часто на той самой, на которой присягал Джордж Вашингтон). Британский монарх коронуется как «защитник веры», и церемония эта насыщена библейскими чтениями.
Более того, протестантская этика, выросшая из внимательного чтения Библии, по мнению многих историков (в частности, Макса Вебера), сформировала капитализм. Честность, трудолюбие, аскетизм в быту — всё это кальвинистские добродетели, обоснованные через толкование Писания.
7.2 Библейский код Америки
Американские колонисты называли себя новым Израилем, а пустыню Северной Америки — Землей Обетованной. Они искали на американском континенте реки Эдема и строили грады на холме, следуя библейским заветам. Авраам Линкольн, величайший президент США, цитировал Писание в своих речах не меньше, чем священники. Его Геттисбергская речь, хоть и не содержит прямых цитат, построена по библейской риторической модели: «Отцы наши... зачали... новая свободная нация... не умрет».
Даже Мартин Лютер Кинг, борец за права чернокожих в XX веке, строил свою риторику на библейских пророках. Его знаменитое «У меня есть мечта» — это прямая аллюзия на Ветхий Завет, на пророчества Исайи о том, что однажды все люди увидят славу Господню. Библейский язык стал языком освобождения .
Часть 8. Современность: Апокрифы возвращаются
В XX и XXI веках интерес к апокрифам вспыхнул с новой силой. С одной стороны, это связано с археологическими открытиями (библиотека Наг-Хаммади, свитки Мертвого моря), с другой — с массовой культурой.
8.1 Кино и апокрифы
Фильмы вроде «Последнего искушения Христа» Мартина Скорсезе или «Кода да Винчи» Дэна Брауна основаны на текстах, которые когда-то были объявлены еретическими. История о Марии Магдалине как о спутнице Иисуса пришла не из канонических Евангелий, а из гностического Евангелия от Марии и Евангелия от Филиппа. Эти тексты, пролежавшие в песках Египта почти две тысячи лет, сегодня определяют умы миллионов зрителей.
8.2 Живопись сегодня
Даже современное искусство продолжает перерабатывать апокрифические образы. Сюзанна и старцы, Товий и ангел, Юдифь и Олоферн появляются в фотографии, инсталляциях и перформансах. Художники исследуют эти сюжеты с точки зрения феминизма, психоанализа и постколониальной теории, доказывая, что древние тексты неисчерпаемы. Элизабет Филпот, завершая свою диссертацию, отмечает, что если в эпоху Реформации и Просвещения религиозный смысл апокрифических изображений постепенно утрачивался, уступая место бытовому или историческому жанру, то в современном мире мы наблюдаем новую сакрализацию этих сюжетов через поиск идентичности .
Книга, которую мы продолжаем писать
Подводя итог этому грандиозному путешествию длиной в два тысячелетия, мы должны признать: Библия, включая её апокрифические разделы, — это не просто собрание древних текстов, застывших в веках. Это живой организм. Она вошла в плоть и кровь нашей цивилизации.
Колумб, сверяющий карту с книгой пророка Ездры, чтобы открыть Америку. Шекспир, вкладывающий библейские проклятия в уста короля Лира, чтобы потрясти зрителя до глубины души. Рембрандт, рисующий ангела, покидающего дом Товита, чтобы рассказать о человеческом одиночестве. Кинг, цитирующий Исайю на ступенях мемориала Линкольну. И миллионы людей, которые читают псалмы в минуты скорби и притчи в минуты сомнений.
Исследователи отмечают, что латиноамериканский регион, открытый Колумбом, имеет самый высокий процент исповедующих христиан в мире . Возможно, в этом есть косвенная заслуга и Третьей книги Ездры. А англоязычная литература, от Шекспира до Толкина, несет в себе отпечаток Женевской Библии и Библии короля Якова.
Мы живем в мире, который говорит на языке Библии, даже когда не осознает этого. Когда мы говорим о «манне небесной», «смертном грехе», «запретном плоде», «козле отпущения» или «злачном месте», мы цитируем древние переводы. Борьба добра и зла, тема жертвы, искупления, милосердия и справедливости — все эти архетипы пришли к нам со страниц священных книг.
Апокрифы, некогда отброшенные как «второсортные», часто несли в себе самое главное — человечность, страх, надежду на чудо. Они стали мостом между строгим каноном и живой народной фантазией. Искусство, литература и история, соединившись, создали тот самый мир, в котором мы существуем.
Поэтому, глядя на картину в музее, читая сонет Шекспира или слушая известия о политических решениях, стоит помнить: за всем этим стоит Книга. Та самая, которая была написана на свитках пастухами и пророками, но стала кодом, определившим судьбу миллиардов людей. И пока мы читаем её, переосмысливаем и спорим о ней, она продолжает творить историю. Как сказал Стивен Маркс, Шекспир, возможно, считал свою роль драматурга подобной божественной, а свою книгу — столь же мощной, как «Книга» . Но Шекспир был возможен только потому, что до него уже была Книга. И эта Книга, в свою очередь, продолжает открывать себя миру через всё новые и новые шедевры.