Бабушка ушла в воскресенье. Под утро. Тетя Зина, соседка, позвонила заплаканная, сказала — отходит. Я не успела. Приехала, а ее уже обмыли и положили на лавку в горнице. Руки сложили, платочек повязали, лежит маленькая такая, будто и не было восьмидесяти лет.
Разбирать вещи начала через месяц. Мама не могла, говорит — делай сама, ты молодая. А мне тридцать пять, и тоже не легче. Запах в доме особенный — нафталин, сухая мята под потолком и еще чем-то старым, деревенским. Шкаф тяжелый, дубовый, еще дед делал. Открываю, а там полотенца, вышитые стопкой, простыни, наволочки с кружевами, что бабушка сама вязала. Всем пахнет ею.
В нижнем ящике, под тряпьем, коробка из-под обуви, перевязанная крест-накрест бельевой веревкой. Я такие коробки в детстве помню, в них бабушка нитки хранила, пуговицы, письма от деда. Дед давно умер, лет двадцать назад. Думала, там те треугольники с войны и лежат, мы их читали когда-то вместе. Развязываю, а сверху фотография. Незнакомая женщина, молодая, красивая, волосы длинные, в светлом платье с брошкой у ворота. Снимок старый, уголок оторван, но видно — не бабушка. Бабушка на всех фото скуластая, плотная, а эта тонкая, с длинной шеей.
Под фотографией письмо. Одно. В конверте, конверт пожелтел, чернила выцвели. Адрес наш, деревенский, улица Советская, дом 14. Кому: Клавдии Петровне Сомовой. Это бабушке. Обратного адреса нет, только город: Ленинград, и год на штемпеле — 1957-й.
Я на пол села, спиной к шкафу. Письмо вытащила, бумага сухая, ломкая, вот-вот рассыплется. Почерк мелкий, с наклоном, буквы круглые, женская рука писала.
«Клавушка, здравствуй. Прости, что долго не писала. Все думала, как тебе сказать, и не находила слов. Ты прости меня, Христа ради, но не могу я больше молчать. Твой Николай мне каждую неделю письма шлет. Пишет, что вы поженились, что ты добрая, что хозяйство ведешь, что детей ждете. А я ведь тоже его жду, Клава. У нас с ним до войны дочь родилась, только он не знает. Я когда в эвакуации была, в сорок втором, родила. Думала, умру, но выжила. А потом искать его начала, а он на фронте. А после войны нашелся, но уже с тобой. Я ему писала, он ответил один раз, просил не искать, что так сложилось. А дочь растет, на него похожа, смотрит на мои слезы и спрашивает, где папа. Я не знаю, зачем тебе пишу. Может, легче станет. Ты не думай, я ничего не прошу, не ломать ничего не хочу. Просто знай, что есть такая девочка, Нина, ей уже пятнадцатый год. И если что, ты прости нас всех. Женя».
Я перечитала три раза. Руки трясутся. Как это? Дед Николай, мой дед, который всю жизнь с бабушкой душа в душу, который меня на коленях качал и сказки рассказывал, у которого на груди ордена гремели, когда он меня обнимал — у него была другая женщина и дочь? В пятьдесят седьмом этой Нине было пятнадцать, значит, родилась в сорок втором. А моя мать родилась в сорок девятом. Получается, у меня есть тетка? Или двоюродная бабушка?
Полезла в коробку дальше. Под письмом еще фотография, маленькая, на картонку наклеена. Девочка-подросток, стоит у забора, щурится от солнца. Та же брошь на платье, что у женщины на первом фото. Видно, та самая Нина.
Бабушка все это хранила. Спрятала на дно, под простыни, но не выбросила. И деду, наверное, ничего не сказала. Или сказала? Я не знала. Мама потом позвонила, спросила, как дела. Я молчала в трубку, а потом спросила: «Мам, а у дедушки была дочь до войны?» Мать долго молчала, а потом тихо так: «Ты нашла? Я думала, бабушка уничтожила. Нашла, значит… Да, была. Мы узнали уже после смерти отца, когда бабушка в больницу попала, она мне все рассказала. Та женщина, Женя, умерла рано, а Нина приезжала сюда, в восемьдесят пятом. Я тогда замуж уже вышла, тебя родила. Она приходила, на тебя смотрела в коляске, плакала. Бабушка ее пустила, чаем поила. Они долго разговаривали. А потом Нина уехала и больше не появлялась. Отец тогда на работе был, так и не узнал, что она приезжала. Бабушка велела молчать».
Вот оно что. Значит, бабушка знала эту девочку, видела ее, взрослую уже. И ничего. Просто жила дальше, с дедом, с этой тайной. А фотографии хранила. Может, жалела ту Женю, может, себя жалела, может, думала о той, другой жизни, которая могла бы быть, если б война не разбросала людей по разным углам.
Я сложила письмо обратно в конверт, положила на место, коробку завязала. Дом разбирать не стала, уехала в город. А через неделю поехала в архив, искать. Фамилия у деда редкая была, Сомов. Нашла запись о рождении в сорок втором, Саратовская область, поселок Энгельс. Мать — Евгения Ивановна Власова, отец — Сомов Николай Петрович, записан со слов матери, без свидетельства о браке.
Теперь я ищу эту Нину. Мне пятьдесят два года, я сама бабушка уже, а ищу тётку, о которой не знала всю жизнь. Вдруг она жива? Вдруг у неё дети есть? Мой дед, оказывается, любил не только бабушку. И это не делает его плохим. Просто жизнь. Страшная, длинная, запутанная жизнь, где война, эвакуация, потери и случайные встречи решали всё.
А ещё я подумала: раз нашлось это письмо спустя столько лет, значит, не зря. Значит, пришло время узнать свою историю до конца. И кто знает — может, через месяц я буду пить чай с новой роднёй, и мы будем вспоминать деда, которого каждая из нас любила по-своему. Жизнь продолжается. Она просто берёт и дарит нам новый круг — уже с ними.