Руки до сих пор трясутся. Вытираю слезы тыльной стороной ладони, тушь, наверное, размазалась по всему лицу. В зеркало смотреть боюсь. Сижу на краю ванны, слушаю, как за дверью весело звякают тарелки и смеется мой Колька. Мой взрослый, счастливый сын. И она.
В ванной пахнет моим лавандовым мылом и чем-то еще… сыростью, что ли? Старая плитка под ногами кажется ледяной. Господи, за что мне это?
Я ждала этот день. Колька полгода про эту Настю рассказывал. «Мам, она особенная. Ты ахнешь». Ахнула. До сих пор в ушах звенит.
Я все приготовила. Запекла мясо с картошкой по его любимому рецепту, в духовке томился пирог с вишней. Надела синее платье, которое Коля подарил на восьмое марта. Хотела выглядеть празднично, по-матерински тепло.
Звонок в дверь раздался ровно в шесть. Я сделала глубокий вдох, улыбнулась своему отражению в прихожей и пошла открывать.
На пороге стоял Коля. Сияющий, в новой рубашке. А рядом с ним — она. Высокая, стройная, в легком бежевом пальто. Улыбается.
— Мам, знакомься! Это Настя, — Коля приобнял ее за плечи. — Насть, это моя мама, Валентина Петровна.
Она протянула мне руку. Ухоженная, с аккуратным маникюром. Я подала свою, сухую от кухонных забот.
— Очень приятно, Валентина Петровна. Коля столько о вас рассказывал, — голос тихий, бархатистый.
И тут я посмотрела ей в глаза. Настя. Анастасия.
В голове будто что-то взорвалось. Мир качнулся. Я ухватилась за косяк, чтобы не упасть. Глупая улыбка примерзла к лицу.
— И мне… приятно. Заходите, — выдавила я, чувствуя, как горло перехватывает спазм.
Они прошли. Коля что-то весело щебетал, помогал ей снять пальто. А я стояла в прихожей и смотрела на нее, на эту Настю. Не слышала ни слова. Видела только этот взгляд. Тот самый.
Двенадцать лет назад. Роддом №4. Вторая палата.
Я тогда лежала на сохранении. Срок уже был приличный. Со мной в палате лежала девчонка. Совсем молодая, лет девятнадцати, наверное. Лиза. Тоненькая, бледная, постоянно плакала. У нее была сложная беременность, и, как потом шептались медсестры, парень ее бросил, узнав о ребенке.
Мы с ней почти не разговаривали. Я читала книги, она смотрела в окно. Иногда я делилась с ней передачками от мужа. Она брала молча, только кивала.
Роды у нас начались почти одновременно. С разницей в пару часов. У меня родился Коля. У нее — девочка. Маленькая, слабенькая.
В палату нас вернули через день. Я светилась от счастья, прижимала к себе своего сыночка. Лиза лежала отвернувшись к стене. Свою дочку она даже не кормила. Медсестры приносили смесь, ругались, стыдили ее. А она молчала.
А потом был тот день. Тот страшный, серый день. Лиза встала с кровати. Медленно оделась. Подошла к кювезу со своей дочкой. Постояла минуту. И посмотрела на меня.
В этом взгляде было столько боли, столько отчаяния и… какой-то дикой, животной решимости. Она ничего не сказала. Просто развернулась и вышла из палаты. Больше я ее не видела.
Ее дочку потом назвали Катей. Катя, которая осталась одна в этом огромном мире. Катя, от которой отказалась мать. А я… я ничего не сделала. Я просто лежала и прижимала к себе своего сына. Я испугалась. У меня был Коля. Зачем мне чужие проблемы?
Двенадцать лет. И теперь Катя стоит у меня в гостиной. Только теперь она Настя. Анастасия. Моего Колькина невеста. Те же глаза. Тот же взгляд, только взрослее, увереннее, но эта тень… она никуда не делась.
Я не выдержала. Пролепетала что-то про «ой, в ванной кран забыла закрыть» и сбежала. Заперлась на щеколду. Сижу.
За дверью Коля смеется. «Мама, наверное, мясо проверяет! Насть, попробуй пирог, он у мамы улетный».
Едят мой пирог. Смеются.
А я не могу. Не могу выйти к ним. Как я посмотрю ей в глаза? Что я скажу своему сыну? Что его невеста — девочка, которую мать бросила у меня на глазах, а я струсила?
В ванной душно. Воздуха не хватает. Сердце колотится где-то в горле. Слышу, как Коля подходит к двери.
— Мам? Ты там скоро? Мясо стынет, — стучит тихонько.
— Коленька, сейчас… сейчас, сынок. Немного плохо стало, голова закружилась, — голос срывается.
— Мам! Открой! Что случилось? Насть, иди сюда! — голос Коли становится тревожным.
Я слышу их шаги за дверью. Их общую тревогу. Они вместе. А я здесь, одна, со своей трусостью и этой страшной правдой.
Я должна выйти. Я должна улыбаться. Я должна принять эту девочку. Потому что мой сын любит ее. Но Господи, как мне с этим жить?
Медленно встаю с края ванны. Руки все еще трясутся. Вытираю лицо полотенцем. Смотрю в зеркало. Опухшие глаза, размазанная тушь. Старая женщина, которая боится собственного прошлого.
Поворачиваю щеколду. Дверь открывается. На пороге стоит Коля. Испуганный, встревоженный. И она, Настя-Катя. Те самые глаза смотрят на меня.
— Мама, ты чего? Что случилось? — Коля хватает меня за руки.
Смотрю на нее. Улыбаюсь. Губы не слушаются.
— Все хорошо, сынок. Просто… просто очень обрадовалась. Настя, заходи. Садись за стол. Мясо, правда, стынет.
