Лес вокруг хижины Монаха перестал быть частью живой природы. Стволы сосен здесь изъедены черным грибком, напоминающим застывшую кровь, а корни изгибаются над землей, словно вздувшиеся вены на теле умирающего. Здесь не пахнет хвоей — здесь пахнет старым склепом и сладковатым гниением.
Когда женщина принесла своего ребенка, она совершила роковую ошибку: она заглянула под капюшон. Там, где у человека должно быть лицо, копошилась живая мгла. Монах не просто «предсказывал будущее» — он видел нити жизни и медленно наматывал их на свои длинные, желтые пальцы, лишенные ногтей.
— Помоги... — выдохнула она, протягивая младенца.
Монах протянул руку, и кожа на его запястье затрещала, как пергамент. Стоило его тени коснуться ребенка, как тот перестал плакать. Но это не было исцелением. Глаза младенца мгновенно подернулись той же серой пеленой, что и у старца, а кожа стала холодной, как озерный лед.
— Где он? Что ты сделал? — вскрикнула мать, прижимая к себе безжизненное тельце.
Монах медленно выпрямился, и его рост, казалось, увеличился вдвое. Ряса зашелестела, обнажая то, что скрывалось под ней: сотни крошечных, застывших в крике лиц, проступающих прямо сквозь его призрачную плоть.
«Он в саду, — проскрежетал голос, вибрирующий в самом черепе женщины. — Там, где время не течет, а боль — лишь музыка для моих корней. Посмотри вниз...»
Она опустила глаза. Земля под её ногами зашевелилась. Из-под слоя прелых листьев начали пробиваться бледные, полупрозрачные ростки, удивительно похожие на человеческие пальцы. Весь лес вокруг хижины был посажен на телах тех, кто искал спасения. Каждый куст, каждое кривое дерево питалось чьей-то надеждой, обращенной в вечный стон.
Монах сделал шаг, не касаясь земли. Воздух вокруг него стал настолько холодным, что слезы женщины превратились в колючие льдинки.
— Твоя любовь к нему слишком тяжела для этого мира, — прошептал он, и его рука, костлявая и длинная, коснулась её лба. — Дай мне забрать этот груз.
В тот же миг лес взорвался тысячей шепотов. Тени от деревьев отделились от стволов и потянулись к ней, словно жадные руки. Она не успела крикнуть. Пространство задрожало, как отражение в потревоженной воде, и женщина почувствовала, как её кости становятся прозрачными, а душа — жидкой и липкой, всасываемой в бездонную пустоту под капюшоном.
Теперь местные охотники обходят этот квадрат леса за десять верст. Они говорят, что в полнолуние хижина исчезает, а на её месте зияет черный провал, источающий запах сырой земли.
Если забрести туда случайно, можно услышать тихий, вкрадчивый голос, предлагающий исцеление. Но помните: Монах не берет золото. Он берет то, что делает вас живым, оставляя после себя лишь бледную тень, привязанную к его черному саду навечно.