До того дня я был законченным прагматиком. В начале 90-х, работая в гаражном боксе маляром. Мне было 22, в кармане — накопления за два года, а в мечтах — заветные ключи.
Тот вечер был странным: город словно вымер, шеф ушел раньше, оставив меня сторожить бокс. И тут из серого марева выкатилась она. Лада 21099 цвета «вишня», но такого густого, темного оттенка, будто ее красили свернувшейся кровью. Стекла — глухая чернота.
Владелец не вышел из машины. Он лишь опустил стекло на пару сантиметров. Оттуда пахнуло не бензином, а чем-то приторным, как в церкви или на кладбище.
— Срочно. В полцены. Забирай, — голос был сухим, как шелест опавшей листвы.
Я, ослепленный жадностью, не заметил странностей. Не спросил, почему пробег замер на отметке 666. Не придал значения тому, что салон был неестественно холодным, несмотря на летний зной. Я бегом занял денег у дяди, дрожащими руками подписал бумаги и в ту же ночь стал владельцем «девяносто девятой».
Проснулся я в три часа ночи от жуткого чувства, что на меня смотрят. Выглянул в окно: машина стояла во дворе, подсвеченная мертвенным светом луны. Внутри салона вспыхивал красный огонек. Кто-то сидел на водительском месте и курил. Ритмично, медленно.
Я выскочил на улицу, схватив монтировку. Подойдя вплотную, я замер. Двери были заперты, но через стекло я видел силуэт. Я отчетливо слышал свистящее, тяжелое дыхание, от которого на окнах изнутри проступал иней.
— Эй! — я дернул ручку. Пусто. В салоне никого не было, только в воздухе зависло седое облако табачного дыма, которое не таяло, а медленно оседало на сиденье, принимая форму человеческого тела.
Утром мать, бледная как полотно, спросила:
— Сынок, с кем ты всю ночь в машине сидел? Я в окно глянула — а там рядом с тобой кто-то серый, без лица, всё к плечу твоему прижимался...
Я старался не думать об этом. Гнал по трассе, врубив музыку на всю мощь, чтобы заглушить странный шепот, доносившийся с заднего сиденья. На выезде из города меня тормознул патруль ГАИ.
Инспектор подошел, привычно козырнул, но вдруг отпрянул, схватившись за кобуру. Его лицо задергалось.
— Водитель, выйти из машины! Живо! — заорал он. — И пассажиру скажи, чтоб руки на панель положил! Почему у него... почему у него лица нет?!
Я похолодел.
— Товарищ лейтенант, я один...
— Ты за идиота меня держишь?! — инспектор пятился, глядя на пустое кресло рядом со мной. — У него же вместо глаз дыры! Он на меня смотрит!
Второй гаишник подошел с другой стороны и вдруг вскрикнул. На лобовом стекле прямо на их глазах изнутри начали проявляться отпечатки ладоней. Кровь застыла в моих жилах, когда я почувствовал, как на мое плечо легла ледяная, тяжелая рука.
— Он... он заплатил, — прошептал инспектор через минуту. Его взгляд был остекленевшим. — Он сказал, ты теперь его собственность. Езжай... пока он добрый.
Я не помню, как доехал до сервиса. Я бросил ключи в зажигании и убежал. На следующее утро машины не было. Шеф сказал, что какой-то человек в темном пальто забрал ее, предъявив документы на мое имя.
Важное предупреждение: В нашем городе эту машину больше не видели. Но говорят, на загородных трассах иногда встречают бордовую «девяносто девятую». Она пристраивается в хвост одиноким водителям, и в зеркале заднего вида они видят не свои фары, а горящий огонек сигареты на пустом заднем сиденье.