Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф
Мишка складывал сосульки в пакет. Обычный — из «Пятёрочки», с ручками. Обламывал под козырьком подъезда аккуратно, двумя пальчиками, и нёс домой. В морозилку. Между пельменями и замороженной брокколи, которую никто никогда не ел.
— Пап, смотри какая.
Серёга посмотрел. Сосулька как сосулька. Длинная, мутноватая у основания, ближе к кончику — прозрачная.
— Класс, — сказал он. Ему было не до сосулек.
Четвёртый день. Четвёртый — если считать от последней бутылки «Журавлей», которую он допил в понедельник в три часа ночи, сидя на кухонном полу. Линолеум холодный. Это он помнил. Руки дрожали тогда, и дрожат сейчас — мелкой дрожью, как у стиральной машинки на отжиме. Забавно. Незабавно.
Тамара забрала бы Мишку, конечно. Но Тамара в Краснодаре у матери, и Серёга сказал ей «всё нормально», и она поверила, потому что хотела поверить. Потому что так удобнее. Потому что одиннадцать лет жизни с алкоголиком учат верить в «всё нормально» — чтобы не свихнуться самой.
Ночью он не спал. Вообще. Ни минуты.
Лежал и слушал, как что-то капает.
Кран? Серёга проверил оба — на кухне и в ванной. Закрыты. Не течёт. Вернулся в комнату. Лёг. Капает. Кап. Кап. С интервалом секунд в семь-восемь. Иногда — двенадцать. Иногда — три подряд, будто торопится.
Он встал, прошёл на кухню. Включил свет. Жёлтая лампочка, двадцать ватт — Тамара ненавидела яркий свет; он так и не заменил. Открыл морозилку.
Пакет промок.
Мишкины сосульки подтаяли, хотя морозилка работала — Серёга потрогал стенку, пальцы чуть прилипли. Холодно. Минус восемнадцать. Но сосульки потекли, и на дне пакета — лужица. Странного цвета. Не то чтобы... Серёга наклонился ближе.
Вода была слишком прозрачная.
Это звучит идиотски, он понимал. Вода — она и есть прозрачная. Но эта была прозрачная иначе. Как будто через неё видно больше, чем должно быть видно. Как будто дно пакета — глубже, чем пакет.
Серёга закрыл морозилку.
— Белочка, — сказал он вслух и почти засмеялся. — Привет, белочка.
Четвёртый день, классика. Врач в поликлинике говорил — третий-пятый день самый поганый. «Могут быть галлюцинации, Сергей Николаевич. Зрительные, слуховые. Тактильные — реже, но бывает. Если увидите что-то — это не реальность. Запомните.»
Серёга запомнил.
Он сел за стол. За окном — двор. Фонарь. Январь на излёте, грязный снег, детская площадка с погнутой горкой. Мишка с неё катается, хотя Серёга просит не надо — ржавая, можно порезаться. Мишка катается всё равно. Ему шесть, ему плевать.
Кап.
Серёга посмотрел на морозилку. Закрыта. Но капает — откуда-то из-под уплотнителя, по белой дверце, на пол. Капля. Ещё одна. Прозрачные, почти невидимые на белом.
Он подошёл, потрогал каплю пальцем.
Палец замёрз. Мгновенно, до кости — как будто сунул руку в жидкий азот. Серёга отдёрнул ладонь, зашипел; подушечка указательного побелела и потеряла чувствительность. Он сунул палец в рот — тёплое, солёное, больно.
— Так, — произнёс он. — Так.
Тактильные галлюцинации. Бывает. Врач предупреждал.
Он вытер пол тряпкой — осторожно, не прикасаясь к воде голой кожей, — тряпку бросил в ведро и вернулся в комнату. Лёг рядом с Мишкой. Мишка спал, закинув руку за голову, рот приоткрыт, сопит. От него пахло детским шампунем и чуть-чуть — улицей. Холодом.
Серёга закрыл глаза.
Кап. Кап.
Он считал капли. На двадцать третьей уснул — или провалился куда-то, что на сон было непохоже. Темнота, но не тёмная, а пустая. Как экран выключенного телевизора. И в этой пустоте — звук. Не слово, не фраза. Что-то, что было почти словом. Почти знакомым.
Проснулся — и забыл.
* * *
Пятый день.
Мишка ушёл в садик. Серёга довёл его до двери группы, руки в карманах, чтобы воспитательница не заметила тремор. Вернулся. Сел на кухне. Кофе. Телефон. Новости, которые он не читал — глаза скользили по заголовкам, буквы плыли, как мальки в мутной воде. Нормально. Для пятого дня — нормально.
Морозилка гудела ровно, как всегда.
Он открыл её.
Сосулек стало больше.
Серёга стоял и пялился. В пакете лежало штук пятнадцать — вчера было семь. Или восемь. Он не считал, но разницу видел. Новые сосульки были другие: тоньше, длиннее, и прозрачные — той самой прозрачностью, от которой что-то дёргалось внутри, как рыба, попавшая не на тот крючок.
Мишка донёс утром? Нет. Мишка ел кашу, потом одевался, потом вышли. Никаких пакетов. В подъезде сосулек нет — тепло, всё тает на первом этаже.
Значит, кажется. Ему кажется.
Он закрыл морозилку. Открыл. Пятнадцать. Закрыл. Открыл. Пятнадцать.
— Ладно, — сказал Серёга. — Пятнадцать. Ок.
Вылил кофе — руки тряслись, часть пролилась мимо раковины, на стол, на штаны — и включил телевизор. Работал. Потом перестал. Потом снова заработал, но звук шёл с задержкой, и ведущая открывала рот, как рыба. Опять рыба — он переключил. Документалка. Голос рассказывал о спутнике Юпитера, Европе. Подо льдом — океан. В океане, возможно, жизнь. Лёд на поверхности — километры; прозрачный местами, невозможно прозрачный...
Серёга выключил телевизор.
Включил.
«Температура на поверхности — минус сто шестьдесят. Ледяные образования могут достигать...»
Выключил.
Тишина.
Кап. Кап. Кап.
Он посмотрел на морозилку. По дверце снова текло. Медленно, одна капля за другой — и каждая, добравшись до пола, не разбивалась, а расплывалась аккуратно, сохраняя форму идеального круга. Он подставил ладонь — не пальцем, ладонью, больше площади, так безопаснее, — и тут же понял, что думает как безумный.
Капля упала на ладонь.
Холод. Но не ожог — просто холод. Глубокий. И на секунду — на одну-единственную — он увидел. Через каплю. Как через линзу. Что-то далёкое, синее, исчерченное трещинами. Горизонт, которого не может быть в капле воды. Ледяной, плоский, чужой.
Серёга стряхнул каплю. Вытер руку о штаны.
Сел на пол.
На кухне пахло старым линолеумом и чем-то ещё — не озоном, нет. Чем-то, для чего у него не было слова. Холодным. Не зимним холодным — другим. Пустым.
Он достал телефон. Набрал Тамару. Гудки. Гудки. Гудки. Голосовая почта. Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!
#белая_горячка #ужас #сосульки #морозилка #галлюцинации #психологический_ужас #ночной_кошмар #делирий