— Не звони сюда больше. Поняла меня? Не звони.
Гудки. Я смотрела на телефон и не могла сдвинуться с места. За окном гудел трамвай, где-то хлопнула дверь подъезда, сосед сверху волочил что-то тяжёлое по полу. Обычный вечер вторника. А у меня только что мать запретила звонить ей домой.
Моей матери было пятьдесят четыре года. Её звали Тамара. Она всю жизнь работала бухгалтером в строительной организации, носила аккуратные укладки и умела варить гречневую кашу так, что даже я, ненавидящая гречку с детства, просила добавки. До этого звонка я была уверена, что знаю её лучше всех на свете.
Я, Алёна, выросла без отца. Точнее — с отцом, которого однажды не стало. Виктор ушёл, когда мне было пятнадцать. Не умер — просто ушёл к другой женщине, к Гале, у которой от него уже был маленький сын. Мать узнала об этом не от него — от общей знакомой, случайно. Виктор вообще ничего не объяснял, просто однажды не вернулся с работы, а на следующий день прислал сообщение: «Разведёмся. Прости».
Мать тогда не плакала при мне. Я слышала, как она плачет по ночам, когда думала, что я сплю. Я не спала. Лежала и смотрела в потолок, и злилась на отца такой злостью, которая, кажется, до конца так и не прошла.
Мы с матерью после этого стали ещё ближе. Не потому что так решили — просто так получилось. Она рассказывала мне про работу, я ей про институт, мы вместе смотрели сериалы и спорили, кто из героев поступил правильно. Я переехала от неё в двадцать три года — сняла комнату в соседнем районе, потому что работа была близко, а не потому что хотела отдалиться. Мы виделись почти каждую неделю.
Константина она встретила в пятьдесят три. Познакомились, как она рассказала, в очереди к нотариусу — оба оформляли какие-то документы, разговорились, обменялись номерами. Через месяц он уже ночевал у неё. Ещё через два она позвонила мне сама и сказала: «Алён, хочу познакомить тебя с одним человеком».
Я приехала в субботу. Открыла дверь своим ключом — мать всегда говорила, что я могу приходить без звонка, это мой дом тоже. Константин сидел на кухне и чистил картошку. Большой, немного сутулый, в старом свитере с вытянутыми манжетами. Лет шестидесяти на вид, хотя мать говорила — пятьдесят восемь.
— Алёна? — он встал и протянул руку. — Очень рад. Тамара много про вас рассказывала.
— Хорошее? — спросила я.
— Только хорошее, — серьёзно ответил он. — Садитесь, я сейчас суп доделаю.
Он действительно доделал суп. И ещё поджарил хлеб с чесноком. И нарезал помидоры так аккуратно, будто готовился к выставке. Мать смотрела на него с таким выражением, с каким смотрят на что-то, что боятся потерять.
Я не могла не заметить, что он хороший человек. Спокойный, без суеты, говорил негромко. Когда я упомянула свою работу — я работала в страховой компании, занималась договорами — он не стал делать вид, что тема его захватила, просто кивнул и спросил по существу: «Тяжело с людьми, наверное? Когда что-то случается и они приходят?» Я ответила честно: «Да, иногда тяжело». Он больше не спрашивал.
После обеда мать мыла посуду, а Константин вышел на балкон покурить. Я встала рядом с матерью, взяла полотенце.
— Ну как тебе? — спросила она тихо.
— Нормальный человек, мам. Хороший, кажется.
Она кивнула и ничего не сказала, но я заметила, как она чуть расслабила плечи.
Потом они расписались. Тихо, без застолья — только я, они двое и какая-то дальняя тётка Константина, приехавшая с Рязани. После загса пошли в кафе неподалёку, взяли горячее и чай. Константин рассказывал, как однажды заблудился в незнакомом городе и три часа искал гостиницу, и в итоге переночевал у какого-то пенсионера, который угостил его домашней настойкой и показывал альбомы с марками. История была смешная, мать смеялась, тётка с Рязани тоже, и я — тоже.
После этого вечера я видела их ещё дважды: один раз заехала отдать матери книгу, которую та просила найти, второй раз — на её именины в ноябре. Оба раза Константин был дома, здоровался, спрашивал как дела, один раз предложил чаю. Обычные короткие встречи, каких бывает тысячи.
А потом — этот звонок.
Я позвонила матери в воскресенье вечером, просто так, поговорить. Трубку взял Константин — сказал, что Тамара в ванной, спросить или перезвонит. Я сказала: «Скажите ей, что звонила, пусть перезвонит когда удобно». Он сказал «хорошо» и попрощался.
Мать перезвонила через сорок минут.
— Алён, зачем ты ему звонишь?
Я не сразу поняла, о чём она.
— Мам, я тебе звонила. Он взял трубку, сказал, что ты в ванной.
— Ты специально позвонила, зная, что меня нет.
— Мам. Я не знала, что тебя нет. Я просто позвонила домой.
— Не ври мне. — Голос у неё был тихий и очень чужой. — Я вижу, как ты на него смотришь. Я не слепая.
— Как я на него смотрю?
— Не прикидывайся. Ты молодая. Ему это лестно. Он, конечно, внимание уделяет, разговаривает с тобой... Вот и не надо этого.
Я молчала. Наверное, секунд десять.
— Мама, ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?
— Понимаю. Не звони сюда больше. Поняла меня? Не звони.
И всё. Гудки.
Я не перезванивала три недели. Она тоже. Я ходила на работу, возвращалась, готовила себе ужин, смотрела в окно. Думала: может, она сама поймёт? Может, пройдёт?
Не прошло.
На четвёртой неделе я не выдержала и написала сообщение: «Мам, я не понимаю, что произошло. Хочу поговорить». Ответ пришёл через сутки: «Сейчас не готова». Больше ничего.
Я перебирала в голове все наши встречи с Константином. Каждую фразу, каждый взгляд. Не находила ничего. Он был вежлив со мной так же, как, наверное, был бы вежлив с любым человеком, которого привела в дом жена. Без лишнего, без намёков, без той особой теплоты, которая могла бы что-то значить. Просто воспитанный немолодой мужчина.
Может быть, в этом и была проблема — не в том, что между нами что-то было, а в том, что мать боялась. Не меня конкретно. Вообще — боялась потерять то, что так поздно нашла. Виктор когда-то ушёл. Ушёл тихо, буднично, прислал сообщение. И она, наверное, с тех пор жила с этим страхом — что снова уйдут. Что снова окажется одна.
Я понимала это. Но понимать — не значит принимать.
В январе мне позвонила незнакомая женщина. Представилась: «Я Людмила, соседка вашей мамы, с третьего этажа». Голос сочувствующий, осторожный. «Алёна, вы знаете — Константин попал в больницу. Сердце. Тамара очень плохо себя чувствует, одна, я помогаю как могу, но вы бы приехали».
Я приехала через два часа.
Мать открыла дверь и сразу отвернулась. Прошла на кухню, села. Я встала в дверях кухни.
— Как он?
— Пока держится, — сказала она. — Врачи говорят, что... — она замолчала.
Я поставила чайник. Нашла в шкафу кружки. Всё было на своих местах — мать никогда ничего не переставляла.
— Ты ела сегодня? — спросила я.
— Не помню.
Я сделала бутерброды. Поставила перед ней. Она не ела, но смотрела на тарелку.
— Алён, — произнесла она наконец.
— Не надо, мам.
— Нет, надо. Я хочу сказать...
— Потом скажешь, — перебила я. Не грубо — просто твёрдо. — Сейчас ешь.
Константин провёл в больнице три недели. Я приезжала к матери через день — не потому что простила, а потому что она была одна и плохо спала. Мы почти не говорили о том, что случилось. Убирали квартиру, я привозила продукты, иногда мы просто сидели и смотрели телевизор.
Когда его выписали, я помогла привезти его домой. Он шёл медленно, опираясь на стену. В прихожей остановился и посмотрел на меня.
— Спасибо, Алёна.
— Не за что, — ответила я.
Мать стояла рядом и молчала. Потом Константин прошёл в комнату лечь, а мать вышла за мной в подъезд.
— Я была не права, — сказала она. Тихо. Без предисловий.
Я надевала куртку.
— Я знаю, мам.
— Ты злишься.
— Нет. Просто... — я застегнула молнию. — Просто мне теперь нужно время. Чтобы снова стало как было.
Она кивнула. Я видела, что она хочет ещё что-то добавить, объяснить, попросить прощения как следует, развёрнуто. Но я не была готова это слушать. Не сегодня.
— Позвони на неделе, — сказала я. — Я приеду.
Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Был февраль, холодный и ясный. Я шла к остановке и думала о том, что мать, наверное, всю жизнь боялась остаться одна — и эта боязнь в какой-то момент стала сильнее неё. Сильнее здравого смысла, сильнее доверия ко мне, сильнее всего, что мы строили вместе двадцать лет.
Она позвонила в среду. Мы поговорили минут двадцать — осторожно, аккуратно, как после долгой болезни, когда ещё не знаешь, что можно, а что ещё рано.
Я приехала в воскресенье.
Константин сидел на кухне и резал лук. Медленно, в очках, которых я раньше на нём не видела.
— Алёна, — сказал он. — Хорошо, что пришли.
— Помочь? — спросила я, кивнув на лук.
— Если не жалко глаз, — усмехнулся он.
Я взяла нож. Мать поставила кастрюлю. За окном шёл снег.
Нас троих в этой кухне было достаточно. И пока что — этого хватало.