— Либо она уезжает сегодня, Дима, либо я выбрасываю её чемоданы с балкона.
Алиса не повышала голос. Она стояла в дверях спальни и смотрела на мужа так, будто между ними уже ничего не было. Ни семи лет. Ни совместных планов. Только этот коридор и женщина с фотографией в руках.
Лариса Михайловна замерла у входа в бывшую комнату Алисы. Снимок был старый, плёночный, с выцветшими краями — чужая память, которую она выудила со дна ящика, куда не следовало заглядывать.
— Это моя мать, — тихо сказал Дима. — Она не совсем здорова.
— Я помню об этом каждую секунду с того дня, как она здесь появилась. — Алиса шагнула к свекрови, забрала фотографию, даже не взглянув на неё. — И именно поэтому вы обе сейчас замолчите.
Свекровь вздохнула — ровно так, чтобы вздох был услышан, оценён и засчитан как акт мученичества.
— Не нужно из-за меня ссориться. Я лучше уйду к себе. В ту маленькую комнатку. Если, конечно, там ещё не всё выброшено.
«К себе».
Алиса оглянулась на дверной проём. Три недели назад там стоял её рабочий стол. Два монитора, стопки отчётов, кресло, в котором она закрывала квартальные балансы. Теперь — кровать с панцирной сеткой, пузырьки с корвалолом на подоконнике и икона на стене. Икону вешали без неё. Как и всё остальное.
История началась со звонка. Дима тогда изменился в лице — стал собраннее, жёстче. Сказал: «Мама упала. Одна в пустой квартире. Анализы плохие. Я не могу её там оставить». Алиса кивнула. Тогда она ещё думала, что «не могу оставить» — это на две недели.
Лариса Михайловна приехала с двумя чемоданами и лицом человека, который приехал не в гости, а исполнять миссию. В первую же неделю она переставила специи.
— Так удобнее, — пояснила она, когда Алиса обнаружила соль в банке с гречкой. — Ты же готовишь каждый день, деточка. Соль должна быть под рукой.
Алиса молча вернула всё на место. На утро соль снова стояла у плиты. Соль была первой линией фронта.
На второй неделе случился зум с заказчиком. Алиса закрылась в спальне, надела гарнитуру, проговорила вступительную часть — и ровно в ту секунду, когда она открыла рот для основного предложения, за стеной включился пылесос. Он затихал, когда Алиса замолкала, и набирал обороты, стоило ей заговорить. Как будто его кто-то регулировал вручную.
После звонка из кухни доносилось:
— Да, Верочка, сидит целый день, в экран смотрит. Глаза красные, злая. Дима приходит — дома шаром покати, ни супа, ни внимания. Я уж сама, на своих больных ногах, и полы протру, и приготовлю. Жалко мальчика, совсем забросила.
Вечером Дима развёл руками:
— Алис, ну она пожилой человек. Ей скучно, вот и болтает. Потерпи.
А в среду из ванной исчезли сыворотки. Все до одной.
— Я убрала в коробку и выставила в коридор, — сообщила Лариса Михайловна. — Там одни парабены. Я о твоём здоровье забочусь. Хочешь, дам дегтярный шампунь?
Алиса тогда впервые закрыла дверь перед её носом. Не хлопнула — просто закрыла. И поняла, что лимит терпения не бесконечен. Но последней каплей стала не косметика.
Последней каплей стал вскрытый ящик стола и фотография её отца, которую свекровь рассматривала с выражением, не оставляющим сомнений: она знала, что делает.
Дима зашёл через минуту после того, как Алиса застала мать за этим занятием. Зашёл и замер, потому что увидел лицо жены. Алиса не кричала. Она вообще перестала что-либо объяснять.
— Либо ты решаешь этот вопрос, либо через час я ищу новую квартиру. Для себя.
Дима долго молчал. Потом поднял глаза — но посмотрел не на неё, а на мать. И заговорил. Спокойно. Будто зачитывал вслух инструкцию.
— Мама. Собирай вещи.
— Что?
— Я вчера был в клинике. Не звонил, съездил лично. Поднял архивы. Твои анализы в порядке. Ты не падала. Ты подговорила соседку позвонить мне и сказать, что случилось что-то страшное.
Лариса Михайловна изменилась в лице. Маска кротости съехала — под ней оказалось острое, злое, чужое лицо.
— Я хотела как лучше! Чтобы ты жил нормально, а не с этой...
— И про квартиру, — перебил Дима. — Ты сказала, что нечем платить за коммуналку, и попросила продать. Я не продал. Я сдал её строителям из Подмосковья на год вперёд. Деньги уже ушли в пансионат. Завтра в десять за тобой приедет машина.
— Ты не имеешь права! — Голос свекрови сорвался на визг. — Это моя собственность!
— Которую ты переписала на меня пять лет назад, чтобы я, цитирую, «не дал этой стерве ничего отсудить». Помнишь? Теперь я распоряжаюсь. Разговор окончен.
Лариса Михайловна собиралась молча. Прямая спина, две сумки, взгляд исподлобья. Когда дверь закрылась, в квартире стало просторно. И тихо.
Дима сидел на кухне, закрыв лицо руками. Алиса подошла сзади, положила ладони ему на плечи. Хотела сказать что-то тёплое — но слова застряли, потому что он поднял голову, и в его глазах не было усталости.
Там было что-то другое. Спокойное. Выжидающее.
— Ты знал, — тихо сказала Алиса. — Ты знал с самого начала.
— Не с самого. — Он убрал её руки со своих плеч. Аккуратно, но настойчиво. — Где-то со второй недели.
— И молчал?
— Я смотрел.
— На что?
— На тебя. — Дима встал, подошёл к окну. — Мне нужно было понять, как долго ты продержишься. Сломаешься сразу или будешь терпеть до последнего. Будешь жаловаться мне или решать сама. Ударишь в ответ или проглотишь.
— Ты три недели смотрел, как она надо мной издевается, чтобы просто понаблюдать?
— Чтобы понять, за кого я тебя взял. — Он обернулся. — Знаешь, что самое смешное? Я ведь боялся, что ты окажешься такой же, как она. Что ты начнёшь манипулировать в ответ. Ныть. Давить на жалость. А ты просто терпела. Молча. Как будто ждала, что я сам всё решу.
Алиса смотрела на него и не узнавала. Семь лет брака — и этот человек сейчас говорил с ней так, будто подводил итог эксперименту.
— Я действительно ждала, — сказала она. — Потому что думала, что мы команда.
— Мы команда. — Дима улыбнулся — одними губами. — Я же всё решил. Видишь?
— Я вижу. — Алиса кивнула. — Ты решил. А я три недели думала, что схожу с ума.
Она вышла из кухни, прошла в прихожую, открыла шкаф. Достала чемодан.
— Ты куда? — Голос Димы дрогнул. Впервые за вечер.
— Собираю вещи.
— Зачем?
— Затем, что я не знаю, кто ты. — Алиса расстегнула молнию. — Ты мог сказать мне. Мог предупредить. Мог просто дать отпор матери в первый же день, когда она влезла в мои специи. Но ты ждал. Смотрел. Анализировал. Это не защита, Дима. Это управление.
— Я хотел, чтобы ты увидела: я на твоей стороне.
— Ты не на моей стороне. — Алиса подняла на него глаза. — Ты на своей стороне. Всегда был. Просто раньше наши стороны совпадали.
Дима молчал.
— Я вернусь через пару дней, — сказала Алиса, застёгивая чемодан. — Когда пойму, хочу ли я жить с человеком, который ставит на мне эксперименты.
Она уже взялась за ручку двери, когда он произнёс:
— Косметика не в багажнике.
— Что?
— Я соврал. Про камеры. Я не знал, куда она дела твои банки. Я их искал. Думал, она выбросила. А сегодня утром нашёл. У неё в тумбочке. Под бельём. — Дима говорил быстро, будто оправдывался. — Она их не выносила. Она их прятала. Чтобы ты думала, что сошла с ума. Чтобы ты начала сомневаться в себе. Чтобы я видел, как ты рассыпаешься.
Алиса замерла.
— И ты молчал.
— Я хотел сказать.
— Но не сказал.
— Я думал...
— Ты думал. — Алиса кивнула. — Это и есть проблема, Дима. Ты слишком много думаешь. А чувствовать не умеешь совсем.
Она вышла в подъезд и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал тихо, почти буднично.
В пустой квартире Дима стоял посреди прихожей и смотрел на чемодан матери, который она забыла у вешалки. Маленький, потёртый, с оторванным колесиком.
Он подошёл, расстегнул молнию.
Сверху лежала фотография. Та самая, плёночная. Алисиного отца. Которую Лариса Михайловна рассматривала сегодня днём.
Дима перевернул снимок. На обороте шариковой ручкой, твёрдым старческим почерком было написано: «Дима в три года с отцом».
Он смотрел на эту надпись очень долго. Потом аккуратно положил фотографию обратно, застегнул чемодан и убрал его на антресоль.
Достал телефон. Набрал сообщение Алисе: «Твои кремы в верхнем ящике её тумбочки. И ещё кое-что. Приезжай, когда будешь готова. Я расскажу тебе, кем на самом деле был мой отец».