Дина не сразу поняла, что произошло. Только свет фар, направленный на нее, она сидит на дороге и Матвей, подошедший к ней, привели в чувства. Вокруг была звенящая тишина, которую, как ей вдруг показалось, она слышала внутренним ухом, а не ушами. Асфальт под ладонями был холодным и шершавым, пахло бензином и разогретой за день пылью.
— Ты как? — голос Матвея доносился словно из-под толщи воды. — Сильно ушиблась? Дина, посмотри на меня.
Она подняла голову. Матвей стоял на коленях рядом с ней, его лицо, освещенное фарами его же старенького джипа, было бледным и встревоженным. Он протягивал ей руку, но Дина не спешила ее принимать. Она смотрела сквозь него, пытаясь восстановить в памяти цепочку событий, которая привела ее на этот пыльный проселок, на колени перед чужой машиной.
Был вечер. Она помнила это точно. Она вышла из дома, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась старая краска. Ссора с отцом была привычной, как зубная боль, но сегодняшняя почему-то задела особенно глубоко. Он опять завел свою шарманку: «В Москву собралась, актриса! Да кому ты там нужна? Тут, в городе, люди годами очереди в институт ждут, а ты — «покорять»! Денег на обратную дорогу у тебя нет, глупая!» Слова были старые, как мир, но сегодня они прозвучали особенно унизительно, потому что Дина уже купила билет на завтрашний поезд. Откладывала с подработок в пекарне три месяца. Она хотела сообщить об этом не как о вызове, а как о свершившемся факте. Но отец не дал ей и рта раскрыть.
Она выбежала на улицу, в летнюю духоту, и побрела куда глаза глядят. Прочь от пятиэтажек, прочь от качелей во дворе, на которых она качалась когда-то с Матвейкой, прочь от всего этого маленького мирка, который вдруг стал для нее клеткой. Городок у них был небольшой, промышленный, окруженный лесом и полями. Минут через сорок быстрой ходьбы Дина уже была на окраине, а потом свернула на знакомую с детства дорогу, ведущую к карьеру. Там они когда-то тайком купались, там Матвей впервые поцеловал ее, когда им было по шестнадцать.
Матвей… Мысль о нем кольнула сердце. С того самого поцелуя прошло пять лет. Он никуда не уехал, остался здесь, работает в отцовском автосервисе, женился на Светке из параллельного класса, развелся, живет один. Они изредка виделись, перекидывались парой фраз, но та давняя легкость исчезла. Она чувствовала его взгляды, когда приходила в сервис подкачать колеса на своем старом велосипеде. Взгляды, полные какой-то тихой, безнадежной грусти. Она же думала о нем редко — Москва, театральный, новая жизнь занимали все мысли.
Дорога к карьеру шла через молодой березняк. Смеркалось. Тишина была такой густой, что Дина слышала стук собственного сердца. И вдруг этот стук заглушил другой звук — нарастающий рев мотора. Из-за поворота, подпрыгивая на ухабах, вылетел джип. Фары ударили по глазам, ослепили. Дина замерла, как кролик перед удавом. Она видела только два белых круга, несущихся на нее. Мыслей не было, был только животный ужас и какая-то странная обреченность: «Ну вот и всё». В следующее мгновение огромный автомобиль, взвизгнув тормозами, резко вильнул в сторону, его занесло на песке, и он, пропахав колесами обочину, врезался в березу прямо в паре метров от нее. Дину сбило с ног не ударом, а воздушной волной и собственным страхом. Она упала, больно ударившись коленом о камень.
И вот теперь она сидела на дороге, а Матвей трясущимися руками ощупывал ее руки, плечи.
— Цела? Говори, цела? — голос его срывался.
— Кажется, да, — выдавила она из себя. — Матвей, ты с ума сошел? Так несутся только самоубийцы.
Он помог ей подняться. Ноги дрожали, колено саднило. Матвей подвел ее к капоту, усадил. Сам обошел машину, осмотрел помятое крыло, вмятую фару.
— Ремонту подлежит, — сказал он глухо. И, резко обернувшись к ней, добавил: — А если бы я не успел вырулить? Если бы на секунду замешкался? Ты почему здесь в темноте, одна? Ты понимаешь, что могла погибнуть?
— Я не погибла, — огрызнулась она, чувствуя, как истерика подкатывает к горлу. — Идиотское стечение обстоятельств. Ты несся, как ненормальный, я шла, как дура, в своих мыслях. Ничего не случилось.
— Ничего не случилось? — он вдруг схватил ее за плечи, встряхнул. В свете уцелевшей фары его глаза блестели. — Я сейчас чуть не убил тебя, Дина! Чуть не переехал! Понимаешь ты или нет?
Она смотрела на него и вдруг увидела то, чего не замечала раньше: ранние морщинки у глаз, седину на висках, которую он не пытался закрашивать, и бесконечную усталость во всем облике. Перед ней стоял не тот веснушчатый мальчишка, а взрослый, уставший мужчина, в глазах которого плескался ужас.
— Прости, — тихо сказала она. — Я не хотела тебя пугать. Я просто ушла из дома. Поссорилась с отцом.
Матвей отпустил ее, провел рукой по лицу, словно смахивая наваждение.
— Садись в машину, — приказал он уже спокойнее. — Отвезу тебя. Или в больницу заедем, посмотрим твою ногу.
— Не надо в больницу, — она покачала головой. — Просто отвези домой.
Он помог ей забраться в салон. В машине пахло его одеколоном, бензином и табаком. Дина сидела на пассажирском сиденье, прижимая к колену платок, который он ей дал, и молчала. Матвей завел мотор, аккуратно, чтобы не повредить колесо, вывернул с обочины и медленно покатил в сторону города.
Некоторое время ехали молча. Потом он спросил, не глядя на нее:
— Из-за чего поссорились?
— Да всё из-за того же. Из-за Москвы. Он не верит, что у меня получится. Считает, что я должна сидеть здесь, выйти замуж за Витьку-сантехника, нарожать детей и печь пирожки. А я… я не хочу так.
Матвей сжал руль.
— А Витька-то тут при чем?
— Да ни при чем. Это я к слову. Просто не хочу, как все. Хочу попробовать. Он говорит, что я упаду и расшибусь, что надо быть реалисткой. А мне кажется, что если не попробую сейчас, то буду жалеть всю жизнь.
Она замолчала, ожидая, что он начнет говорить то же, что и отец. Но Матвей молчал, глядя на дорогу.
— А ты чего так несся? — спросила она, чтобы нарушить тишину. — Свидание опаздывал?
Он криво усмехнулся.
— Вроде того. Светка звонила. Истерику закатила. Говорит, что скучает, что хочет попробовать сначала. Приезжай, говорит, поговорим.
— И ты поехал? — удивилась Дина. — Вы же развелись. Ты же говорил, что она… ну, не твой человек.
— Не мой, — согласился он. — Но ехать-то всё равно некуда было. Посидел бы у нее на кухне, послушал, что у нее опять с новым мужем не ладится, и поехал бы обратно. Тоска зеленая.
— А чего тоска? Ты молодой, симпатичный, при деле. Неужели никого нет?
— Есть, — сказал он просто и на секунду повернул голову к ней. Взгляд его обжег.
Дина почувствовала, как краснеет. Она отвернулась к окну, за которым проплывали черные силуэты деревьев.
— Дурак ты, Матвей, — сказала она тихо, чтобы он не расслышал. Но он расслышал.
— Знаю, — ответил он.
Они подъехали к ее дому. Матвей заглушил мотор. Во дворе горел одинокий фонарь, возле подъезда курил какой-то мужик.
— Спасибо, что подвез, — Дина потянулась к ручке двери. — И прости, что так вышло… с машиной.
— Да ладно, машина — железо, — он повернулся к ней. — Дина, постой.
Она замерла.
— Ты завтра уезжаешь?
Она кивнула.
— Поезд в шесть вечера.
— Я тебя отвезу, — сказал он твердо. — Не спорь.
— Матвей…
— Не спорь, — повторил он. — И еще… Ты там, в Москве, если что… если туго придется или наоборот, радость какая… ты позвони. Ладно? Просто позвони. Мне важно знать, что ты… что у тебя всё хорошо.
Дина смотрела на его профиль, освещенный тусклым светом с улицы. Она вдруг поняла, что всё это время, пока она строила воздушные замки в своей голове, здесь, на земле, стоял настоящий, живой человек, для которого она была не просто девчонкой из соседнего двора. Для которого она была целой вселенной.
— Позвоню, — пообещала она и вышла из машины.
У подъезда она обернулась. Джип Матвея всё еще стоял под фонарем. Фары были потушены, но она знала, что он смотрит ей вслед. Она помахала рукой, и машина, наконец, тронулась, бесшумно скрывшись за поворотом.
Дома отец сидел на кухне . Увидев её, он облегченно выдохнул, но ничего не сказал. Дина молча прошла в свою комнату. Колено болело, но это была пустяковая боль.
Она легла на кровать и уставилась в потолок. В голове крутились события этого вечера: ослепляющий свет фар, его испуганные глаза, его слова: «Мне важно знать, что у тебя всё хорошо».
Всю ночь ей снился странный сон. Будто она едет в поезде, за окном мелькают станции, а навстречу, по параллельным путям, несется знакомый джип с помятым крылом. И в нем сидит Матвей и машет ей рукой. А она пытается открыть окно, чтобы крикнуть ему что-то важное, но стекло не поддается.
Проснулась она от яркого солнца. За окном орали воробьи. Дина села на кровати и вдруг, без всякой причины, улыбнулась. Она подошла к столу, где лежал её билет на поезд, взяла его в руки, повертела и… разорвала пополам. Потом еще раз. Мелкие клочки бумаги посыпались в мусорную корзину.
В коридоре загремел чайник — отец собирался на работу. Дина вышла к нему.
— Пап, — сказала она громко. — Я в Москву пока не поеду.
Отец замер с авоськой в руках, не веря своим ушам.
— Чего? Передумала?
— Не передумала. Просто решила, что не одна поеду. Через месяц. Вдвоем.
— С кем это вдвоем? — отец нахмурился.
— С Матвеем. С Матвейкой Сорокиным, — просто ответила Дина. — У него тут всё равно тоска зеленая. А вместе веселее.
Отец долго смотрел на неё, потом крякнул, махнул рукой и пошел на кухню, бурча себе под нос: «Ну, Матвейка, значит Матвейка. Мужик он вроде толковый, не чета Витьке-сантехнику…»
А Дина стояла у окна и смотрела на пустырь за домом, на дорогу, уходящую в лес, по которой вчера неслась машина, едва не изменившая всё. Но всё уже изменилось. Без всякой Москвы. Просто вчера, сидя на холодном асфальте в свете разбитых фар, она наконец-то поняла, что настоящее счастье — оно не там, за тридевять земель. Оно часто стоит рядом и смотрит на тебя глазами, полными безнадежной грусти. Главное — вовремя это заметить. Или, как в ее случае, чуть не угодить под колеса.