Телефон в руке Арины разлетелся о стену на мелкие осколки, и горничная Люда, стоявшая в дверях с подносом, вздрогнула так, что чашка кофе опрокинулась прямо на белоснежный ковёр.
— Ты что, ослепла?! — Арина развернулась к ней, и в её голосе было столько яда, что Люда попятилась. — Ковёр за триста тысяч! Вычту из зарплаты!
— Простите, Арина Геннадьевна, я сейчас уберу…
— Убирайся сама! Вон отсюда!
Люда выскочила, едва не споткнувшись о порог. Поднос загремел в коридоре. А Арина уже схватила со столика второй телефон — новенький, в чехле из крокодиловой кожи — и набирала подругу.
В этот момент в гостиную вошёл Геннадий Аркадьевич Волков. Шестьдесят два года, крупный, с тяжёлым взглядом человека, который тридцать лет строил свою империю голыми руками. Сеть отелей «Волков-Плаза» — от Калининграда до Владивостока. Четырнадцать объектов. Годовой оборот, о котором лучше не говорить при налоговой.
Он посмотрел на осколки телефона. На коричневое пятно кофе, расползающееся по ковру. На дочь, которая даже не повернулась к нему.
— Арина.
— Что? — она не обернулась.
— Мне позвонили из ресторана «Белуга». Ты вчера устроила скандал, бросила тарелку в официанта и ушла, не заплатив.
— Там подали холодную рыбу!
— Это третий скандал за месяц. До этого — мерседес. Третий, Арина. Третий мерседес за два года. Сегодня — Люда.
— Что — Люда? — она наконец обернулась, убрав волосы за ухо с таким видом, будто отец отвлекал её от чего-то по-настоящему важного.
— Ты ударила её на прошлой неделе.
— Она криво повесила моё платье.
Геннадий Аркадьевич молчал секунд десять. Арина знала эту паузу. Обычно после неё отец доставал карточку, переводил деньги и уходил, бросив что-нибудь вроде «Больше так не делай». Но сегодня он не полез за телефоном.
— Собирай вещи, — сказал он глухо. — Завтра утром за тобой приедут.
— Куда это?
— Узнаешь.
— Пап, хватит, а? — Арина закатила глаза. — Что за театр?
— Это не театр, дочь. Это последний разговор.
Он вышел, и дверь за ним закрылась так тихо, что стало страшно.
Идея, разумеется, принадлежала Тамаре. Вторая жена Геннадия — тонкая, ухоженная, с мягкой улыбкой и голосом, от которого у гостей теплело на душе. Тамара Вячеславовна. Восемь лет в браке. Все знакомые говорили: «Геннадий, тебе повезло второй раз». И он верил. Как не верить женщине, которая каждое утро варит тебе кашу на молоке, ставит витамины на тумбочку и целует в лоб?
Тамара подала идею за ужином, когда Геннадий мрачно ковырял стейк после звонка из «Белуги».
— Гена, — она положила руку на его ладонь, — может, Ариночке нужно просто пожить… иначе? Без водителя, без домработницы, без твоей карточки? Пусть увидит, как живут обычные люди. Месяц-другой — и она всё поймёт.
Геннадий поднял на неё глаза.
— И куда я её отправлю? В лагерь для трудных подростков? Ей двадцать восемь.
— Я имею в виду серьёзнее, — Тамара чуть наклонилась, и в её глазах мелькнуло что-то, что Геннадий принял за заботу. — Пусть поживёт с кем-то, кто знает настоящую жизнь. Простой человек. Без денег, без прислуги. В обычном доме.
Она произнесла это так нежно, так искренне, что Геннадий даже не заметил, как мысль укоренилась.
Через неделю он нашёл Романа. Через старого знакомого, бывшего участкового, который теперь охранял склады на окраине. Роман Дёмин, тридцать три года. Вышел из колонии восемь месяцев назад. Пять лет за разбой. Работал разнорабочим на стройке, жил в съёмной комнате на окраине Тулы.
Геннадий встретился с ним в забегаловке у вокзала. Роман пришёл в чистой, но выглаженной тысячу раз рубашке. Большие руки, тихий голос, взгляд, который не бегает.
— Предложение такое, — Геннадий не стал ходить вокруг. — Женишься на моей дочери. Официально. Живёшь с ней полгода в деревенском доме. Без моих денег, без её капризов. Через полгода — развод, и ты получаешь однокомнатную квартиру в Туле. Свою.
Роман смотрел на него, не моргая.
— Зачем вам это?
— Хочу, чтобы дочь поняла, что мир не крутится вокруг неё.
Роман молчал долго. Потом спросил:
— А если она убежит?
— Не убежит. Я перекрою ей всё. Карточки, счета, квартиру. Ей будет некуда идти.
Роман допил чай. Посмотрел в окно, за которым моросил октябрьский дождь.
— Ладно, — сказал он. — Я согласен.
Он не сказал Геннадию главного. Что пять лет, которые он отсидел, были не его. Что разбой совершил его младший брат Лёшка, девятнадцатилетний дурак, которому первая судимость сломала бы жизнь. Роман взял вину на себя. Лёшка за эти пять лет выучился, устроился, женился, родил дочку. Ни разу не приехал на свидание.
Арину привезли обманом. Сказали — едут смотреть загородный дом для папиного юбилея. Чёрный внедорожник свернул с трассы на просёлочную дорогу, потом ещё раз, потом ещё — и остановился у покосившегося забора.
Дом стоял на краю деревни Калиново — бревенчатый, с резными наличниками, с баней во дворе и колодцем. Рядом — огород, заросший к осени бурьяном.
— Это шутка? — Арина развернулась к водителю, но тот уже залезал обратно в машину.
Телефон зазвонил. Отец.
— Слушай внимательно, — голос Геннадия был как стальная балка. — Этот человек — твой муж. Брак зарегистрирован, документы оформлены. Живёшь здесь полгода. Без денег, без карточек, без помощи. Через полгода приеду и заберу тебя. Если уйдёшь раньше — ты мне больше не дочь. Ни рубля, ни квартиры, ни фамилии.
— Ты не можешь так! — голос Арины сорвался на крик. — Пап! Папа!
Гудки.
Она заплакала. Не красиво, как плачут в кино, а некрасиво — с красным носом, размазанной тушью, хриплыми всхлипами. Он постоял, посмотрел. Потом ушёл в дом и действительно поставил чайник.
Первый месяц был адом.
Арина не умела ничего. Совсем ничего. Она не знала, как зажечь газовую плиту, потому что в её московской квартире была варочная панель с сенсорным управлением. Она не знала, что бельё нужно развешивать на верёвке, потому что всю жизнь его забирала прачечная. Она не знала, что печь нужно топить дровами, и что дрова нужно колоть, и что колоть дрова — это тяжело.
Роман делал всё сам. Молча. Он вставал в шесть, топил печь, варил кашу, уходил помогать соседям — кому забор подправить, кому крышу залатать. Возвращался, готовил ужин. Ел. Мыл посуду. Ложился спать в маленькой комнате за стеной.
Арина злилась. Она ходила за ним по дому и говорила всё, что думает — про этот сарай, про эту деревню, про эту кашу, про него самого. Роман не отвечал. Не огрызался, не кричал, не хлопал дверью. Просто делал своё дело, как будто её не существовало.
Это бесило больше всего.
Арина привыкла быть центром любой комнаты. Отец кричал — значит, замечал. Подруги льстили — значит, признавали. Официанты суетились — значит, боялись. А этот человек — бывший зэк, никто — смотрел сквозь неё, как через стекло.
На третьей неделе она попыталась сварить макароны. Залила их холодной водой и поставила на плиту. Через полчаса на кухне стояла кастрюля с чем-то, что напоминало обойный клей. Арина смотрела на это и почему-то вдруг заплакала — не от злости, а от беспомощности.
Роман зашёл на кухню, посмотрел в кастрюлю. Молча достал другую, налил воды, зажёг конфорку.
— Сначала кипяток, — сказал он, не глядя на неё. — Потом макароны. Соль — щепотку. Десять минут.
Это были первые слова, которые он сказал ей по делу за три недели.
Постепенно Арина начала замечать.
Замечать, как Роман каждый вечер носит продукты бабе Нюре через три двора — одинокой старухе восьмидесяти лет, у которой ноги не ходили с весны. Как чинит ей забор, как привозит ей лекарства из райцентра на старом велосипеде. Как однажды просидел у неё всю ночь, когда у бабы Нюры подскочило давление и «скорая» ехала из города три часа.
Однажды ночью она вышла во двор — не спалось. И увидела Романа у колодца. Он мылся — лил на себя воду из ведра, и в свете луны она увидела его спину. Шрамы. Длинные, страшные, белые полосы от лопатки до поясницы.
Она вздрогнула, и он обернулся. Набросил полотенце.
— Что не спишь? — спросил спокойно.
— Откуда это? — она кивнула на его спину.
— Зона, — коротко ответил он.
Помолчал. Потом добавил, глядя в сторону:
— Первый год самый тяжёлый. Потом привыкаешь.
Арина стояла и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Не жалость — она не привыкла жалеть. Что-то другое. Понимание, может быть. Или стыд.
Она вернулась в дом и не смогла заснуть до рассвета.
Это случилось в конце ноября, когда ударили первые настоящие морозы.
Вечером поднялась метель, обрубило электричество. Деревня погрузила в темноту. Роман зажёг свечи, подбросил дров в печь. Арина сидела на кухне, кутаясь в старый плед, и стучала зубами — не столько от холода, сколько от тишины. В Москве она никогда не слышала настоящей тишины.
— Иди ближе к печке, — сказал Роман. — Там теплее.
Она пересела. Они оказались рядом, на старом деревянном сундуке, накрытом одеялом. Пламя гудело за чугунной дверцей. Свеча на столе отбрасывала длинные тени.
— Роман.
— Что?
— За что ты сидел?
Он помолчал. Потом сказал:
— За разбой. Магазин. Ночью.
— Ты?..
— Нет. Не я. Брат. Младший. Ему было девятнадцать. Дурак, связался с компанией. Я взял на себя.
— Зачем? — она повернула к нему лицо, и в свете свечи её глаза были огромные, тёмные.
— Потому что он мой брат.
— И он знает?
— Знает.
— И что?
Роман пожал плечами.
— Живёт. Жена, дочка. Работает в автосервисе. Нормально всё.
— Он хоть приезжал к тебе?
Молчание. Длинное, как зимняя ночь.
— Нет, — сказал Роман наконец. — Ни разу.
Арина смотрела на него и чувствовала, как горло перехватывает. Не от жалости — от чего-то большего. Этот человек, которого она считала никем, отдал пять лет жизни за человека, который даже не приехал.
Утром Арина проснулась в его комнате, под тяжёлым ватным одеялом, и услышала, как он колет дрова во дворе. Она лежала и улыбалась — впервые за столько времени, что забыла, как это ощущается.
А в Москве, в квартире на Пречистенке, в это самое время Тамара Вячеславовна стояла перед зеркалом и поправляла серёжки — каплевидные, с сапфирами, подарок Геннадия на годовщину.
Дверь спальни открылась без стука. Вошёл Кирилл Маслов, тридцать пять лет, управляющий сетью отелей «Волков-Плаза». Высокий, спортивный, с улыбкой, от которой у секретарш подгибались колени.
— Геннадий уехал? — спросил он, прислоняясь к дверному косяку.
— Час назад. Совещание в Нижнем, вернётся завтра к вечеру.
Кирилл подошёл сзади, обнял её за талию, отвёл волосы с шеи.
— Скучала?
— Не льсти себе, — Тамара улыбнулась, глядя на его отражение. Но не отстранилась.
— Как наш старик?
— Слабеет. — Тамара открыла ящик тумбочки и достала маленький пузырёк. Обычный, аптечный, без этикетки. — Этот новый препарат лучше. Он забывает вещи. Вчера назвал меня Ларисой.
— Лариса — это кто?
— Первая жена. Мать Арины. Умерла пятнадцать лет назад.
Кирилл взял пузырёк, покрутил в руках.
— Опасно, Тома. Если кто-то проверит…
— Кто проверит? Домашний врач — наш. Я ему плачу отдельно. Геннадий думает, что это витамины. — Она забрала пузырёк и спрятала обратно. — Через полгода он будет недееспособен. Опека, доверенность, всё через тебя. Отели, счета, недвижимость.
— А дочка?
— Дочка в деревне с уголовником. — Тамара села на край кровати и закинула ногу на ногу. — Когда папа станет овощем, она уже ничего не сможет доказать. Никто не поверит истеричке, которую собственный отец выгнал из дома.
Кирилл присвистнул.
— Ты гений, Тамара Вячеславовна.
— Я терпеливая, — поправила она. — Восемь лет, Кирилл. Восемь лет я варила этому старику кашу и слушала его храп. Пора получить то, что причитается.
Она потянула его за галстук, и он наклонился к ней, и дверь спальни закрылась.
Прошло три месяца. Декабрь перевалил в январь, январь — в февраль. Деревня Калиново утопала в снегу, и жизнь в ней текла тихо, как вода под льдом.
— Папа после этого стал другим, — говорила Арина, глядя в огонь. — Жёстким. Холодным. А потом появилась Тамара, и он будто снова ожил. Я её ненавидела. Не потому что плохая — просто она была не мама.
— А сейчас?
Арина пожала плечами.
— Сейчас мне всё равно. Пусть живут.
Она ещё не знала, как ошибалась.
В конце февраля в деревню приехал Кирилл.
Он подъехал на чёрном джипе, вышел в дорогом пуховике, с пакетами из «Азбуки вкуса». Улыбка — ослепительная, голос — бархатный. Арина увидела его в окно и обомлела.
— Кирилл?! Ты как здесь?!
— Тамара Вячеславовна попросила проведать. Переживает за тебя. — Он протянул пакеты. — Вот, привёз кое-что. Нормальный кофе, хороший сыр, шоколад.
Арина схватила пакеты как подарок с неба. Три месяца без нормального кофе — это пытка даже для изменившегося человека.
Кирилл зашёл в дом, огляделся и покачал головой с таким выражением, будто увидел камеру пыток.
— Арина, как ты здесь живёшь? Это же средневековье.
— Привыкла, — она сама удивилась, что сказала это без горечи.
— А этот… муж твой?
— Роман на стройке, вернётся вечером.
— Послушай, — Кирилл сел на табурет и понизил голос. — Я навёл справки. Ты знаешь, за что он сидел? Разбой. С ножом. Напал на продавщицу ночного магазина. Женщину, Арина.
Что-то дрогнуло в её лице.
— Он сказал, что это был не он. Что он брата прикрыл.
— Конечно сказал. А что ему ещё говорить? — Кирилл наклонился ближе. — Я видел дело. Пять лет строгого режима. Это не за кражу жвачки дают.
Арина молчала. Тень сомнения легла ей на лицо, и Кирилл увидел это и мысленно улыбнулся. Работает.
Он остался на ночь — сказал, что дорога обратно длинная и он устал. Арина постелила ему в маленькой комнате. Роман, вернувшийся вечером, посмотрел на Кирилла и ничего не сказал. Только глаза его стали холоднее.
За ужином Кирилл шутил, рассказывал московские новости, расспрашивал Арину. Роман ел молча. Кирилл то и дело касался руки Арины — «передай соль», «попробуй, я привёз» — и каждый раз его пальцы задерживались чуть дольше, чем нужно.
Роман видел всё. И молчал.
После ужина Арина вышла на крыльцо подышать. Морозный воздух обжёг лёгкие. Звёзды над деревней были такие яркие, каких в Москве не увидишь никогда.
Дверь скрипнула. Кирилл вышел следом.
— Красиво тут, — сказал он, встав рядом. — Тихо.
— Да.
— Арина… — он повернулся к ней, и его голос стал мягким, почти нежным. — Ты не заслуживаешь этого. Этой дыры, этого мужика. Ты красивая, умная, молодая. Когда всё это закончится, я помогу тебе вернуться. У меня есть связи, квартира…
— Кирилл, что ты…
Он наклонился и попытался её поцеловать.
Арина отшатнулась — но было поздно. Хлопнула дверь. На крыльце стоял Роман.
Секунда тишины.
Роман шагнул к Кириллу, схватил его за воротник пуховика одной рукой и швырнул с крыльца. Кирилл пролетел два метра и упал в снег.
— Ты что, совсем?! — он вскочил, побагровев. — Уголовник! Ты знаешь, кто я?!
Роман спустился по ступеням. Медленно, тяжело.
— Уезжай, — сказал он тихо.
— Да я тебя…
Кирилл размахнулся. Роман перехватил его кулак, как ловят мяч, и несильно, но точно толкнул его в грудь. Кирилл отлетел к забору.
А потом сделал то, чего Арина не ожидала. Полез в карман и достал складной нож. Лезвие блеснуло в свете фонаря.
— Ну давай, зэк, — прошипел Кирилл. — Я не продавщица из ночного.
Арина не думала. Схватила полено из поленницы у крыльца и ударила Кирилла по руке. Коротко, сильно. Нож вылетел в сугроб. Кирилл взвыл, схватившись за запястье.
Роман в одно движение прижал его лицом к забору. Кирилл дёрнулся — бесполезно.
И тогда, прижатый к доскам, с ноющей рукой и снегом на лице, Кирилл засмеялся. Зло, хрипло.
— Дура ты, Арина, — процедил он. — Защищаешь зэка, пока мачеха травит твоего отца. Через полгода он будет овощем, а ты — никем.
Арина замерла.
— Что ты сказал?
— Что слышала. Тамара подсыпает ему дрянь. Каждый день. Витамины, говорит. А у него память уже как решето. Думаешь, чья идея была тебя сюда сослать? Тамарина! Чтобы ты не мешала!
Тишина. Только ветер гудел в проводах.
Арина смотрела на Кирилла и видела — он не врёт. Ему незачем врать сейчас. Он злой, побитый, униженный — и поэтому говорит правду.
— Роман, — сказала она тихо. — Отпусти его.
Роман разжал руки. Кирилл отлепился от забора, сплюнул и пошёл к машине, держась за руку.
— Вы оба пожалеете, — бросил он через плечо.
Джип завёлся, фары полоснули по сугробам, и он уехал в темноту.
Арина стояла на крыльце и набирала номер отца. Длинные гудки. Один, два, пять, десять. Никто не брал трубку.
Она набрала ещё раз. И ещё. Ничего.
— Роман, — она повернулась к нему, и в её голосе был страх — настоящий, не капризный, не показной. — Мне нужно к отцу. Сейчас.
Он кивнул. Через пятнадцать минут старенькая «Нива», одолженная у соседа Петровича, выехала из деревни и понеслась по ночной дороге в сторону Москвы.
Они приехали в четыре утра.
Квартира на Пречистенке была тихой. Арина открыла дверь своим старым ключом — Тамара не удосужилась сменить замки.
Геннадий Аркадьевич лежал в спальне. Арина включила свет и остановилась в дверях.
Отец, которого она помнила большим, сильным, с тяжёлым взглядом и командирским голосом, — лежал на кровати как тень. Бледный, с ввалившимися щеками, с тёмными кругами под глазами. Он открыл глаза, посмотрел на Арину — и не узнал.
— Лариса? — прошептал он. — Ты пришла?
Арина прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Лариса — имя её матери. Он принял дочь за покойную жену.
Из соседней комнаты вышла Тамара. В шёлковом халате, с безупречной причёской даже в четыре утра. Увидела Арину — и ни один мускул на её лице не дрогнул.
— Ариночка? — голос мягкий, обеспокоенный. — Что случилось? Почему ты здесь?
— Что с отцом?
— Папе нездоровится. Давление, возраст. Врач говорит — нужен покой.
— Какой врач?
— Наш семейный. Андрей Павлович.
— Мне нужен другой врач.
Тамара чуть нахмурилась — впервые за весь разговор.
— Зачем? Андрей Павлович прекрасный специалист.
— Затем, что я хочу второе мнение.
Тамара посмотрела на Арину долгим, оценивающим взглядом. Потом перевела глаза на Романа, стоявшего у стены.
— А это кто? — спросила она с тонкой улыбкой. — Твой… муж?
— Это не твоё дело, — сказала Арина, и что-то в её голосе заставило Тамару отступить на шаг.
Арина прошла в ванную комнату Тамары. Открыла шкафчик. Косметика, кремы, сыворотки — и среди них маленький аптечный пузырёк без этикетки. Арина взяла его и повернулась к Тамаре, которая стояла в дверях.
— Что это?
— Витамины, — Тамара улыбнулась. — Для суставов.
— У тебя болят суставы, Тамара Вячеславовна?
— Это для Геннадия. Я слежу за его здоровьем, ты же знаешь.
Арина спрятала пузырёк в карман.
— Утром сюда приедет врач. Мой врач. И мы посмотрим, что это за витамины.
Тамара смотрела на неё, и в глубине её глаз плескалось что-то тёмное. Но голос остался ровным:
— Конечно, дорогая. Как скажешь.
Частный врач приехал утром. Осмотрел Геннадия, взял анализы. Через два дня позвонил.
— Хроническое отравление, — сказал он. — Препарат подавляет когнитивные функции. При длительном применении — потеря памяти, дезориентация, в перспективе — необратимые изменения. Ещё месяца три-четыре, и процесс стал бы необратимым.
Арина слушала, сидя на кухне деревенского дома, куда они вернулись, чтобы не вызывать подозрений. Рука с телефоном дрожала.
— Его можно вылечить?
— Процесс обратим, если начать сейчас. Но нужно полностью прекратить воздействие и начать восстановительную терапию.
В тот же день Арина приехала в Москву снова. На этот раз — не одна. С врачом, с документами, с результатами анализов. Тамаре она ничего не сказала. Просто забрала отца. Сказала: «Едем в санаторий, ему нужен свежий воздух». Тамара не возражала — она была слишком уверена в себе.
Геннадий приходил в себя неделю. Арина и Роман поселили его в деревенском доме — том самом, с печкой, с колодцем, с резными наличниками. Арина сама варила ему бульон, сама водила гулять, сама сидела рядом по вечерам.
На четвёртый день Геннадий посмотрел на неё осмысленным взглядом.
— Арина? — сказал он. — Ты?..
— Я, пап.
— Где я?
— В деревне. Там, куда ты меня отправил.
Он молчал долго. Потом:
— Ты похудела.
— Это от борща. Мой борщ не располагает к полноте.
Он попытался улыбнуться. Не получилось. Но глаза ожили.
Через неделю Геннадий Аркадьевич сидел за столом, ел тот самый борщ (Арина научилась, и получалось уже прилично) и слушал. Арина рассказывала всё. Про Тамару. Про Кирилла. Про пузырёк. Про анализы. Про то, что идея отослать дочь в деревню принадлежала не отцу, а мачехе.
Геннадий слушал молча. Лицо его каменело с каждым словом. Руки, сжимавшие ложку, побелели.
Когда Арина закончила, он долго смотрел в окно, за которым мартовское солнце ложилось на последний снег.
— Позвони Тамаре, — сказал он наконец. — Скажи, что я возвращаюсь домой.
Тамара встретила их в дверях. Улыбка — идеальная. Халат — шёлковый. Квартира сияла чистотой.
— Генечка, — она протянула руки. — Ну наконец-то! Как ты себя чувствуешь?
Геннадий вошёл в гостиную, сел в своё кресло. Посмотрел на жену. Она стояла перед ним, и в её позе было всё — забота, нежность, лёгкая тревога. Идеально отрепетированный спектакль.
— Сядь, — сказал Геннадий.
Тамара села напротив. Сложила руки на коленях.
— Андрей Павлович — твой врач? — спросил он.
— Что ты имеешь в виду? Он наш семейный…
— Ты ему платишь. Отдельно. Чтобы он не замечал.
Первая трещина. Улыбка Тамары дрогнула — на долю секунды, но Арина увидела.
— Гена, я не понимаю…
— Понимаешь. — Геннадий достал из кармана пузырёк. Тот самый. Поставил на стол между ними. — Это не витамины, Тамара.
Тишина. Часы на стене отсчитывали секунды.
Тамара смотрела на пузырёк. Потом подняла глаза. И Арина увидела, как маска сползает с её лица — медленно, как штукатурка со старой стены. Под маской было лицо женщины, которая восемь лет играла роль и проиграла.
— Ты ничего не докажешь, — сказала Тамара, и голос её был уже другим. Не мягким, не заботливым. Сухим и острым, как лезвие. — Я восемь лет потратила. Восемь! На тебя, на эту квартиру, на твой храп, на твои капризы…
— Убирайся.
— Ты не можешь!..
— Брачный контракт, — сказал Геннадий спокойно. — Пункт четырнадцать. В случае попытки причинения вреда здоровью одного из супругов второй теряет все имущественные права. Помнишь?
Тамара побледнела.
— Это не…
— У меня есть анализы. Заключение независимого врача. Показания Кирилла, которые он дал сегодня утром.
— Кирилл?!
— Мои юристы поговорили с ним. Оказывается, когда человеку грозит уголовное дело о соучастии, он становится очень разговорчивым.
Тамара вскочила. Лицо красное, руки трясутся.
— Ты… Вы все… — она задохнулась. — Восемь лет! Я восемь лет варила тебе кашу! Восемь лет терпела! И ухожу с пустыми руками?!
— Ты уходишь с тем, что принесла, — ответил Геннадий. — С пустыми руками.
— Кирилл!.. — она схватила телефон, набрала номер. — Кирилл, ты где?! Что значит?.. Как это?.. Ты не можешь!..
Она слушала, и лицо её менялось — от ярости к растерянности, от растерянности к ужасу. Кирилл, узнав, что денег не будет, что дело пахнет уголовкой, бросил её. Бросил по телефону. Одной фразой: «Тамара, ты мне больше не интересна».
Телефон выпал из руки и ударился о паркет. Тамара стояла посреди гостиной — без денег, без дома, без любовника, без восьми лет, которые она вложила в свою схему.
— Час, — сказал Геннадий. — У тебя час, чтобы собрать личные вещи.
Тамара молча вышла из комнаты. Через сорок минут она спустилась с одним чемоданом. Прошла мимо Арины, мимо Романа, не глядя ни на кого. Дверь за ней закрылась.
Геннадий сидел в кресле и смотрел на дочь. Потом перевёл взгляд на Романа, который стоял у стены — тихий, большой, неловкий в этой богатой квартире.
Геннадий встал. Подошёл к нему. Протянул руку.
— Спасибо, — сказал он. — Что защитил мою дочь.
Роман пожал его руку. Крепко, коротко.
Арина подошла и взяла Романа за руку. Геннадий посмотрел на их сцепленные пальцы. На лицо дочери — загорелое, без макияжа, с обветренными губами. На её глаза, в которых впервые за много лет было не капризное «хочу», а тихое, настоящее, глубокое чувство.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Значит, не зря.
Прошла ещё неделя. Геннадий окреп, вернулся в офис, уволил Кирилла и передал дела новому управляющему. Арина и Роман оставались в московской квартире — Геннадий настоял. «Потом решите, где жить. Не торопитесь».
В субботу вечером Арина разбирала вещи Тамары — то, что та не забрала. Одежда, косметика, бижутерия. Всё в мусорные мешки, всё на выброс.
В глубине шкафа нашлась шкатулка. Деревянная, старая, с потёртой бархатной обивкой. Арина хотела выбросить, но крышка открылась, и оттуда посыпались письма. Конверты — пожелтевшие, с марками, подписанные от руки.
Арина подняла один. Почерк — Тамарин. Адресат — Лариса Волкова.
Мама.
Арина села на пол прямо среди мусорных мешков и начала читать. Первое письмо было коротким, деловым — что-то про деньги, про какую-то квартиру. Второе — злее. «Ты украла мою жизнь. Он должен был быть моим». Третье — ещё злее. Четвёртое — с угрозами.
Пятое — последнее. Дата: восемнадцатое сентября две тысячи одиннадцатого года.
За неделю до аварии.
«Лариса, ты сама виновата. Я предупреждала. Ты не послушала. Теперь пеняй на себя».
Арина сидела на полу и смотрела на эти строчки, и буквы расплывались перед глазами.
Восемнадцатое сентября. Мама погибла двадцать пятого. Мокрая дорога, занос, столб. Несчастный случай. Так сказала полиция. Так все поверили.
Руки Арины дрожали. Она аккуратно сложила письма обратно в шкатулку. Закрыла крышку.
Встала. Вышла в коридор. Роман стоял у окна, пил чай из большой кружки с надписью «Тула — город мастеров», которую он привёз из своей прошлой жизни.
— Роман, — сказала Арина.
Он обернулся. Увидел её лицо — белое, неподвижное — и поставил кружку.
— Что?
Арина подняла на него глаза. В них не было слёз. Было что-то другое — холодное, острое, страшное.
— Мама не сама погибла.
Роман молчал. Смотрел на неё. Потом подошёл и обнял — крепко, молча, как умеют обнимать люди, которые знают, что слова иногда не нужны.
За окном над Москвой садилось мартовское солнце, и тени в комнате становились длиннее.
Шкатулка стояла на полу в спальне.
И история только начиналась.