Эстетика разрушения

Эстетика разрушения. Вот мы и подошли к этой парадигме. Вот и научились получать удовольствие, наблюдая, как внешний мир брызжет абсурдом, безо всякой опоры летит вниз и сам себя раздирает на куски. Вот мы и сбрасываем с себя корсет морали, выпуская чувства, что привыкли прятать.

«Давайте, персы, мочите этих скотов заморских! — болеем мы открыто. — Или кто там ещё? где ещё рванёт? кто следующий на арену? Пусть сильнее грянет буря! а то ведь не я сказал, то — пророк победы, на минуточку». А другой кто-то — наоборот, против персов. Но по сути разницы-то никакой! Нам наконец стало очевидно, что мы никогда не были пацифистами от сердца, ибо на сердце всегда лежал внешний запрет на не-пацифизм. И под этим спудом росла, теплилась гниющая обида на такой мир, где каждая твоя реакция на других заранее предписана и ровненько так уложена под гильотину морали. Ну да, с надписью «пацифизм и толерантность».

Мы приучены равно принимать (а даже и любить!) роли и функции деятелей, страт, государств, законов, религий, наций — как таковых, как действующих субъектов. Мы чуть не забыли, что субъектом является лишь человек внутри любых игровых ролей, внутри искусственных напластований, внутри этих опухолей ума. Человек, свободный от убеждений и мнений, выдернутый из морали и заученных реакций, человек голый и живой. Единственный очаг жизни под ворохами смыслов. Забыли, что только человека можно и естественно любить. И считать равным, конечно — а то попробуй отыщи неравенство в любви! так и вопрос-то не станет, не правда разве?

Вопросы застревают на оболочках. А вот теперь посыпались и они. Вдруг стало до смешного очевидно: да ведь на них и отвечать-то не нужно! Сами облетят, что старая краска, стоит лишь под ней чему живому шевельнуться. А чем гуще намажешь, тем и шевельнётся сильней.

Теперь уже максимально густо. Теперь трещит и сыплется отскакивая. Салютиком. Фейерверком. Каким-то диким больным конфетти с серпантинами. Как перед отрезвляющим бокалом шампанского. Как перед новой жизнью.

Заметьте, смыслов уже не жалко. Никаких не жалко. Настоящее-то где-то под ними шевелится. Пинается уже, чувствуешь? «Эй, громи идолов, мужики! Давай-давай, всё обдирай, хватит, насиделись под йими, скрючившись и сгорбившись, а ну раззудись плечо!.. — и пьяная какая-то радость, что рушатся сами: — Не тронь, братва, само идёт».

Да, впереди — эстетика хаоса. Вырвется на свет Божий всё, что томилось в спёртом воздухе, всё «Пандорино горе» разбежится. Из многих из нас. Из каждого. Вылетят обиды. Выбрызнет ненависть. Вырвется пар. Ненадолго это. Махом очистится, если не сдерживать. Если не пытаться прикрыть живую, обжигающую и блазнящую, вызывающую красоту ошмётками морали, если не держаться за предписанное. Если дать волю ретивому. Претерпевшему же до конца, как сказано, — дальше жить.

А на самом донышке Пандориного схрона отыщется что-то. Что-то, что, по-детски хлопая глазёнками, видит будущее, глядит в него с верой. И любовью, конечно