Такие вещи люди боятся назвать своим истинным именем. Всегда говорят: «здоровая псина», «медведь-шатун» или «кто-то большой задрал скотину». Слово «оборотень» вслух не произносят никогда.
Меня зовут Матвей. Мне сорок один, и последние двенадцать лет я зарабатываю на жизнь тем, что зачищаю районы от этой мрази. Работаю и на местные администрации, которым не нужен лишний шум в прессе, и на обычных людей, которые не хотят видеть у своих заборов назойлевых репортёров.
Я не из спецуры и не состою в каком-то тайном ордене. Вырос в обычном поселке под Тверью. Отец держал шиномонтажку, мать батрачила в столовой при заводе. Батя был заядлым охотником, поэтому с тринадцати лет я каждую осень ходил с ним на лося и кабана.
Вот и вся моя «героическая» предыстория.
Своего первого оборотня я встретил вообще не лесу под полной луной. Как в голливудском ужастике.
Это было на задворках «Светофора» под Торжком. Местные менты думали, что этих бедолаг загрызли какие-то бешенные псины. Мне тогда было двадцать девять, и я знаменитый в округе охотник, шабашил отстрелом — бродячие стаи, оборзевшие кабаны, медведи, повадившиеся на свалки — всё ко мне.
Я тогда две пули всадли в эту тварь, прежде чем до меня дошло, ЧТО предстало перед моими глазами. Перед третьим выстрелом я уже не колебался. Слухи в нашей глухомани расходятся быстрее ветра.
После того случая и появились запросы другого толка. Всегда тихие, без лишнего шума. Дела из тех, где полиция не составляет протоколы, а фермеры у крадкой суют тебе в карман мятые купюры и не просят предоставить документы. Так эта работа и устроена.
Никакой тебе формы. Никаких корочек. Только старая «Нива», серебряные пули и пять строгих правил.
В ту ночь мы стояли у грунтовки, метрах в восьмистах за ржавыми воротами, которые едва держались на петлях. Участок принадлежал Кузьмичу. Обычный мужичок: шестьдесят два года, токарь на пенсии. За две недели у него пропали три козы. Одну нашли сразу — лежала выпотрошенная за сараем с кормами. Участковый снова отписался в рапорте о бродячих собаках.
Но Кузьмич всё равно позвонил мне.
Я заглушил двигатель и через лобовое стекло посмотрел на непроглядную темноту. На улице было как-то слишком тихо.
— Слышишь? — спросил я.
Пацан на пассажирском сиденье резко повернул голову в мою сторону. Его звали Санёк. Двадцать четыре года. Только-только после учебки, мой стажёр и по совместительству — ППС-ник.
Он проверял свою «Сайгу» каждые пять минут, словно боялся, что ствол растворится в воздухе, стоит ему отвести взгляд.
— Вот в этом и проблема, — тихо сказал я.
— Думаете, ОНО здесь? — спросил он.
— Не в этом дело, тут ли оно, — ответил я. — Вопрос в том, одно ли ОНО.
Он поёрзал на сиденье, поправил ремень ружья. В магазине — посеребренная картечь. У меня на коленях лежал 12-й калибр, пули-самокруты, каждую отливал и зачищал лично. На шее болтался тепловик. К разгрузке прицеплен фонарь с красным светофильтром. В кармане штанов — турникет. Налегке я никогда не хожу.
— Вы говорили про какие-то правила, — снова подал голос Санёк. — Участковый ничего об этом не говорил.
— Участковый думает, что мы приехали отстрелять бродячих псов, — сказал я.
Я открыл дверь и ступил на щебень. Воздух пах скошенным сеном. Дом Кузьмича стоял метрах в двухстах впереди: свет на крыльце не горит, окна чёрные. За ним, прижимаясь к лесополосе, присел низкий квадратный коровник. Санек обогнул капот. Его берцы хрустели по камням так громко, что звенело в ушах.
— Ступай с носка на пятку, перекатом, — бросил я. Он тут же попытался исправиться.
Мы прошли половину дороги, когда я остановился и прильнул глазом к тепловику. Одно крупное тепловое пятно за коровником. Почти не двигается. Температура повышена. Размером с хорошего такого теленка, если прикинуть.
Санек пододвинулся ближе:
— Что-нибудь видите?
— Вижу кое-что.
Мы взяли в влево, вместо того чтобы идти в лоб. Всегда меняй угол. Если тварь пасёт вас — а она наверняка нас пасла, — она ждет, что вы попретесь прямо к дверям, как идиоты. Санёк опустил ствол вниз.
— Вы, значит, двенадцать лет этим промышляете?
— Почти тринадцать.
— И ни разу не косячили?
Я опустил тепловик и посмотрел на него холодным взглядом:
— Косячил. Потому правила и появились.
Внутри коровника скрипнула доска. Санёк перестал дышать.
— Прежде чем подойдем ближе, — тихо сказал я, — уясни одну вещь.
— Слушаю.
— Есть пять правил. Нарушишь хотя бы одно — второго шанса не будет.
Он попытался улыбнуться. Но вышло паршиво.
— Что за правила?
— Из тех, что нужно неукоснительно соблюдать, даже когда кажется, что у тебя всё под контролем.
Тепловое пятно внутри сарая сдвинулось. Прошло вдоль внутренней стены. Контуры сквозь доски читались смазанно, но для собаки оно было слишком крупным. Санек вскинул ружье.
— Рано, — одернул я.
— Здоровая хрень.
— «Здоровая» — не значит, что она уже перекинулась.
Он непонимающе уставился на меня.
— Правило первое, — сказал я. — Никогда не стреляй, пока не убедишься, что тварь до конца обратилась.
В коровнике лязгнул металл. Звякнула цепь. А затем сквозь щели выкатился низкий хрипящий звук, похожий на рычание. От этого звука Санёк вздрогнул.
— Без паники, — процедил я.
Дверь сарая сдвинулась на пару сантиметров. Её не открывали — на нее просто слегка давили изнутри. Я сделал шаг в сторону, чтобы открыть линию огня, и почувствовал, как щебень едет под подошвой.
— Снимай с предохранителя, — шепнул я. Санёк щелкнул флажком.
Внутри сарая что-то тяжело выдохнуло.
— С боевым крещением, — сказал я ему. — И слушай внимательно. Эти правила — единственная причина, по которой я ещё копчу небо.
И первое правило вот-вот должно было спасти нам шкуры.
***
Правило №1: Никогда не стреляй, пока тварь не обратится до конца.
Ты не стреляешь на движение. Ты не стреляешь, испугавшись огромных размеров. Ты не стреляешь просто потому, что нервы сдают и хочется уже что-то сделать. Ты ждешь, пока трансформация не равершится. В ту ночь у сарая Кузьмича Санёк чуть не усвоил это на собственной шкуре.
Дверь коровника снова прогнулась наружу. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы стало ясно: на неё навалилась тяжелая туша. Я поднял тепловик и подкрутил фокус. Тепловое пятно было большим. Слишком крупным. Оно двигалось медленно, переваливаясь. Одно плечо ниже другого. Это первая ошибка новичков. Люди думают, что оборотни перекидываются как в кино — красивая плавная анимация, и готово! Ни хрена подобного. Процесс этот чисто механический и очень мерзкий для глаз.
Санёк нервно прошептал:
— Началось?
— Может быть, — ответил я. — Жди.
Дверь отъехала еще на пару сантиметров, и в щель протиснулся силуэт. Сначала ОН выглядело по-человечески: торс, руки, голова опущена вниз. Вот только пропорции были уродливыми. Позвоночник сильно выгнут дугой. Руки висели низко, почти касаясь земли. Санёк вскинул ствол.
— Не смей, — отрезал я.
— Оно же выходит.
— Оно ещё не готово.
Тварь в сарае перенесла весь свой вес, и дверь с резким треском распахнулась шире. Доски хрустнули там, где что-то продралось сквозь внутреннюю обивку. Первой показалась рука. Не когтистая волосатая лапа. А именно рука. Пять пальцев. Правда, слишком длинных. Ногти черные и толстые. Кожа на костяшках натянулась так, что, казалось, сейчас лопнет. У Санька сперло дыхание.
— Это еще человек.
— Нет, — сказал я. — Это промежуточная фаза.
Рука дернулась в конвульсии. Я видел, как локтевой сустав с хрустом вывернулся в обратную сторону, а затем встал на место с мерзким щелчком. Пальцы скрючились и вытянулись. Ногти треснули и отпали, обнажив черные когти. Ствол в руках Санька заходил ходуном.
— Надо валить его сейчас, — прохрипел он.
— Выстрелишь сейчас — только разозлишь.
Следом протиснулась голова. На этой стадии они выглядят так уродливо, что сознание отказывается это воспринимать. Челюсть начинает вытягиваться, но ещё не встала на своё положенное место. Нос сплющивается и лезет вперед. Стремительно растут кривые зубы: половина человеческие, половина — уже клыки. Глаза мутнеют, а потом заново фокусируются. Наполовину человек, наполовину волк. Самая мерзкая стадия.
Дверь сорвало с верхней петли, когда тело силой протиснулось наружу. Остатки рубашки на твари висели изодранными лоскутами. Под кожей, которая натягивалась с каждым вдохом твари, выпирали ребра. Палец Санька лёг на спусковой крючок.
— Ждать, — рявкнул я.
Тварь упала на одно колено и издала булькающее рычание. Позвоночник под кожей заходил ходуном, будто под ним ползали змеи. Лопатки выгнулись, превращаясь в бугры. Предплечья раздулись. Оно издало звук. Нет, это был не вой оборотня. А будто отчаянный, последний крик умирающего в тяжёлых муках человека.
Именно на этом моменте большинство салаг срывается. Этот звук бьет по каким-то древним инстинктам записанном в нашем ДНК. Включается режим «бей или беги», и тебе хочется просто нажать на спуск и прекратить это. Но серебро не убивает наполовину сформированного оборотня. Оно лишь вызывает у него шок. Когда ты бьешь серебром тварь в процессе трансформации, боль разом выжигает ей каждый нерв.
Я знаю это, потому что сам однажды так облажался. Много лет назад под Волоколамском я выстрелил слишком рано. Пуля вошла в ребра до того, как грудная клетка успела пройти фазу. Тварь не упала, как я расчитывал. Вместо этого её затрясло. А потом она кинулась на меня, размахивая наполовину человеческими конечностями, и разодрала мне левое бедро до самой кости, прежде чем я успел выстрелить второй раз. Нога до сих пор ноет на непогоду
Во дворе Кузьмича челюсть твари со смачным хрустом, наконец-то, встало на место. Зубы сомкнулись. Уши оттянулись назад и прижались к черепу. Грудная клетка раздалась вширь и зафиксировалась. Это видно невооруженным глазом: процесс доходит до финальной точки и останавливается. Движения из дерганых и конвульсивных становятся плавными и смертоносными.
Тварь выпрямилась во весь свой рост — почти два с половиной метра. Грудь и плечи полностью покрылись жесткой шерстью. Глаза горели ярким желтым светом. Сфокусированным на нас. Вот теперь это был настоящий оборотень.
— Огонь!, — скомандовал я.
Санёк не раздумывая выстрелил. Первая пуля вошла высоко в грудь. От удара тварь откинуло на шаг назад. Серебро жжет их так же, как кислота плавит металл. Из раны повалил дым. Я выстрелил на полсекунды позже и всадил пулю прямо в открытую пасть. Голову твари откинуло назад. Ошметки костей и шерсти веером брызнули на стену коровника.
Но оно все равно поперло на нас. Они всегда прут до конца. Санёк выстрелил снова. В этот раз картечь разворотила плечевой сустав. Рука повисла плетью. Тварь прыгнула на трех конечностях и рухнула на щебень с такой силой, что в стороны брызнули камни. Я подошел вплотную и пустил контрольную пулю в основание черепа. Оно тут же затихло.
Мы стояли в пыли и пороховом дыму, тяжело дыша. Санек медленно опустил ружьё.
— А если бы я выстрелил, когда показалась рука...
— Пуля вошла бы в ребро, — сказал я. — И тварь почувствовала бы, как всё её тело изнутри словно заливает бензином, который подожгли.
Он уставился на перепаханный когтями щебень, переваривая собственные мысли.
— В этом состоянии оно бы преодолело это расстояние до того, как ты снова передернул затвор, — добавил я. — И разорвало бы тебя пополам.
Санёк нервно сглотнул.
Я подошёл и пнул тушу ботинком. Никакого движения. Шерсть уже начала терять свой блеск.
— Ты никогда не стреляешь, пока не завершится трансформация, — повторил я. — Рост. Сформированный скелет. Осмысленный взгляд.
Он понятливо кивнул, но руки у него всё ещё тряслись. Я протер ствол дробовика тряпкой и начал досылать патроны. Коровник позади нас жалобно скрипнул: сломанная петля не выдержала, и дверь плашмя рухнула в грязь. Санёк не сводил глаз с трупа.
— А как понять, что всё закончилось?
— Смотри на позвоночник, — сказал я. — Смотри на плечи. Когда движения перестают выглядеть так, словно приносят ему боль, и становятся целенаправленными — тогда бьёшь.
Он поднял на меня взгляд.
— А если ошибёшься?
— Значит, ты труп.
Ветер немного усилился и погнал по двору запах крови и паленого мяса. Санёк глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.
— Это и есть Правило Первое, — сказал я. — Ты ждешь, пока оно окончательно не станет тем, чем должно быть. Не раньше.
Где-то за сараем, в глубине лесополосы, сухо хрустнула ветка. Санёк резко обернулся. Я же, даже не шелохнулся. Потому что одно огромное тепловое пятно редко означает, что больше не появится второе.
***
Правило №2: Никогда не суйся за ними в помещение.
Если тварь прорывается в здание, ты никогда за ней туда не лезешь. Плевать, уволокла она туда кого-то или нет. Плевать, если оттуда доносятся отчаянные крики. Плевать, если она выглядит раненой. Твои ноги всегда остаются на улице.
Кузьмич поблагодарил нас целых раза три, прежде чем мы уехали. Мы закинули тушу в кузов «Нивы» под брезент и велели ему запереть скот в железном загоне, хотя бы на пару ночей. Про хрустнувшую в лесу ветку я ему ничего не сказал. Нет смысла грузить человека тем, что он не в силах исправить.
На обратном пути в город Санек молчал.
Через час зазвонил мой телефон. Новый вызов. Соседний район, окраина Кимр. Районный участковый Игорь доложил, что какая-то бабка видела, как «здоровая детина» забежала в пустующий дом на соседней улице. Дом пустовал уже полгода: хозяин помер, родня в наследство не вступила. Окна так же заколочены, но боковая дверь выломана.
Я не раздумывал.
— Вы ещё там находитесь? — спросил я.
— Слышали какую-то возню внутри, — ответил Игорёк. — Потом всё затихло.
— Внутрь не соваться, — скомандовал я. В трубке повисла тишина. — Ты меня услышал?
— Мы как раз собирались зайти проверить... — неуверенно начал Игорёк.
— Я сказал, внутрь не соваться!
Санёк устало посмотрел на меня.
— У нас ещё один вызов?
— Хочешь спать? — спросил я. Он ничего не ответил.
Мы добрались до частного сектора ближе к полуночи. Заброшенная деревяха стояла в глубине участка за кривым забором из сетки-рабицы. Крыльцо просело. На одном из окон второго этажа не хватало досок. Желтый свет уличных фонарей отбрасывал длинные тени на заросший сорняками двор. У ворот криво припарковались два милицейских «УАЗика». Участковый Игорёк стоял у ступенек крыльца с фонариком в руке и уже обнаженным «Макаровым».
— Привет, Матвей — поприветствовал он, когда я вылез из машины.
Он кивнул в сторону дома.
— Видели, как что-то мелькнуло в окне кухни. Здоровое. Явно не человек.
— Внутри точно никого из гражданских?
— Дом давно пустой, вроде как.
— «Вроде как», — эхом повторил я. Следом из-за машины вышел Санёк, ствол на ремне. Игорёк смерил его взглядом.
— А он в норме?
— Будет в норме, если начнёт внимательно слушать.
Мы втроём двинулись к дому. Входная дверь висела на одной петле. Внутри — кромешная темень, только узкая полоска света от фонаря разрезала пыльный линолеум в прихожей. В зале виднелась старая мебель, накрытая тряпками. Игорёк поднял пистолет.
— Мы как раз хотели зайти всё осмотреть.
— Нет, — сказал я. Он нахмурился.
— Мы же не можем просто так оставить это там засесть.
— Ещё как можем.
Я встал сбоку от дверного проема, а не прямо в нём. Всегда уходи с линии огня. Я высунулся ровно настолько, чтобы мазнуть фонарём с красным фильтром по дальней стене. Царапины. Четыре глубокие борозды, идущие от потолка к полу. Сквозь старые обои проглядывала дранка.
Санек утвердительно шепнул:
— Оно там.
— Ясное дело, что там, — ответил я.
Из глубины дома раздался тяжелый глухой стук. Затем ещё один. Медленный. Размеренный. Оно хотело, чтобы мы его услышали. Игорёк было сделал шаг через порог. Я схватил его за разгрузку на спине и дернул назад так, что он чуть не загремел на ступеньки.
— Ты ни при каком условии не пересекаешь эту линию, — процедил я.
Он посмотрел на меня с оскорбленным видом.
— Да это же просто старый дом.
— Это больше не просто дом.
Правило №2 существует потому, что стены сковывают окружающее пространство. Оборотням не нужна дистанция, как нам с вами. Им не нужны прямые линии огня. Внутри дома они эффективно используют каждую деталь: дверные косяки как укрытия, лестничные пролеты — как воронки, чтобы зажать тебя в угол. Они не станут ходить на цыпочках по коридорам. Они с легкостью прошибут гипсокартон и межкомнатные перегородки. Здесь, на улице, дистанцию контролирую я.
Там, внутри, её контролирует оно.
Стук прекратился. Наступила мёртвая тишина. Санек сглотнул.
— А если оно просто затихарится?
— Оно уже затихарилось, — парировал я. — И ждет, чтобы вы пошли его искать.
Наверху скрипнула половица. У Игоря на скулах нервно заходили желваки.
— Мы не можем тут вечно стоять.
— Мы и не будем стоять, — сказал я. — Мы его выкурим.
Я двинулся влево вдоль внешней стены, держась подальше от окон. Санёк повторял мои движения. Игорёк плелся следом, уже без былой прыти. Мы вышли на задний двор. Окно на кухне было выбито. Земля под ним усыпана стеклом. Я поднял тепловик и заглянул через проём.
Внутри светилось тепловое пятно. Сидело на корточках за кухонным столом и не шевелилось.
— Видишь? — прошептал я Саньку.
— Да, — Но почему оно не нападает?
— Потому что хочет, чтобы мы вошли.
Игорёк шумно выдохнул:
— И что делаем?
Я отступил на шаг и сунул Саньку тепловик.
— Держи окно на мушке.
Затем я подошёл к задней двери и с ноги вышиб её внутрь. По всему дому разнесся грохот. Никакой ответной реакции. Я поднял с клумбы половинку кирпича и швырнул его в окно зала. Остатки стекол со звоном рухнули внутрь. Снова тишина. Я схватил ржавую крышку от мусорного бака и трижды с размаху шарахнул ей по деревянной обшивке дома. Громко. Резко.
Изнутри донеслось рычание. Низкое, раздраженное рычание. Ага, вот и оно!
Рама кухонного окна жалобно затрещала, когда за ней поднялось что-то массивное. В темноте мелькнули жёлтые глаза. Над подоконником показалась жёсткая шерсть.
— Назад, — скомандовал я.
Мы отступили на пять шагов вглубь открытого двора. В тот же момент задняя дверь содрогнулась от сильного удара.
А затем её просто вырвало с куском косяка. Оборотень вылетел во двор в облаке древесной пыли и щепок. Полная трансформация давно прошла. Высокий. Худее того, что был у Кузьмича. И поэтому быстрее.
Он не попёр на нас по прямой. Сделал рывок влево, потом вправо, проверяя углы. Вот что делают с ними закрытые пространства. Они привыкают к тесноте. Учатся отталкиваться от стен и менять траекторию.
Санек выстрелил первым. Картечь зацепила бедро. Тварь споткнулась, но хода не сбавила. Игорёк дважды выстрелил из «Макарова» и оба раза смазал. Оборотень бросился к крыльцу, оттолкнулся от перил, чтобы снова поменять направление. Будь мы в том узком коридоре, он бы разорвал нас раньше, чем мы успели бы выстрелить во второй раз.
Я упал на одно колено и дождался, пока он развернётся. Когда тварь бросилась на Санька, я ударил прямо по центру массы. Пуля пробила грудину. Оборотень осел. Санёк собрался и вторым выстрелом разнес ему горло. Тварь рухнула в бурьян метрах в трех от ступенек.
Игорёк стоял как вкопанный, всё еще держа пистолет на вытянутых руках.
— Вот почему мы не входили, — сказал я.
Он медленно опустил ствол. Санёк посмотрел на развороченный дверной проём.
— Если бы мы пошли внутрь...
— Он своей массой пробил бы стену насквозь, — сказал я. — Или спрыгнул бы на вас с лестницы. Или вылез из подпола.
Игорёк бессмысленным взглядом впялился в сломанные перила.
— Оно специально шумело.
— А то!
— Хотело, чтобы мы пошли проверять.
— Теперь понял?
Он вытер пот со лба.
— Я ведь туда почти поперся.
Я ничего не ответил. Труп оборотня дернулся в последний раз и обмяк. Санёк шумно выдохнул, словно до этого никогда не дышал.
— То есть, если оно прячется в здании...
— Ты за ним не лезешь, — отрезал я. — Ты заставляешь его выйти наружу.
Он медленно кивнул.
Я подошел к крыльцу и осмотрел глубокие борозды, оставленные на косяке. Из свежих царапин торчали щепки.
— Дашь им ограниченное пространство — подаришь контроль, — резюмировал я.
Проблесковые маячки УАЗиков отбрасывали синие и красные блики на фасад. В соседских окнах уже начали подрагивать занавески — от шума проснулась вся округа. Игорёк сунул пистолет обратно в кобуру.
— Это и есть Второе Правило?
— Оно самое.
Я дозарядил дробовик и пошел к машине.
Позади нас остался зияющий дырами пустой дом.
***
Правило №3: Никогда не ходи на зачистку в полнолуние один.
Такую работу можно сделать в одиночку. Но только не в полнолуние. Не тогда, когда звонки начинаются один за другим из одного и того же района. Когда тебе кажется, что ты идешь по следу одной твари.
Но это не так.
Через две ночи после дома в Кимрах кучно пошли звонки. И все с окраин лесхоза. Пропали куры. Растерзанное тело телёнка нашли метров за двадцать от забора. Кто-то видел, как «что-то» перебегало дорогу около соседнего поселка сразу после полуночи.
Полнолуние ожидалось в 21:14. Сейчас время решало всё.
Санёк заявился ко мне ещё до заката. На плече у него наливался синяк от отдачи, глаза красные от недосыпа. Но он не разу не заныл.
— Думаете, все рассказы очевидцев связаны? — спросил он, набивая магазин свежей картечью.
— Всегда исходи из того, что всё связано, — ответил я.
Мы поехали на юг и свернули на разъезженную лесовозную дорогу, уходящую в тайгу. Деревья там растут плотно. Кроны сжирают куда больше света, чем думают городские. Даже при полной луне тут хоть глаз выколи.
У заброшенного шлагбаума нас ждал Игорёк. Он притащил с собой еще одного добровольца — местного опера по имени Витёк. Ему было слегка за тридцать. Плечистый, самоуверенный — той самой уверенностью, которая бывает у людей, еще не видевших хлебавшиг настоящего говнеца.
— Вы уверены, что четверо на одну бешенную псину, не перебор? — хмыкнул Витёк.
— Уверен, — коротко ответил я.
Он лишь ухмыльнулся, решив, что я нагоняю жути.
Мы припарковали машины капотами к выезду — на случай, если придется рвать когти, — и заглушили моторы. Луна уже ползла над верхушками сосен, яркая, круглая и какая-то отвратительно четкая. Я поднял тепловик и просканировал хребет холма.
Одно тепловое пятно. Крупное. Идет параллельно лесовозной колее, метрах в ста впереди.
— Вон там, — сказал я, передавая прибор Саньку.
Он прищурился.
— Только один.
— Пока что, — сказал я.
Витёк перекинул ружье поудобнее.
— Ну, значит, берём в клещи.
— Нет, — сказал я. — Идем плотной группой.
Он скривился.
— Если разделимся, возьмем его в кольцо.
— Нет.
Правило №3 отличается от остальных тем, что написано оно кровью. Потому что оборотни чувствую, когда их пытаются зажать. Чувствую лучше любого спеца.
Они не переговариваются между собой. Им не нужны ни рации, ни какие-либо условные жесты. Они на уровне голых инстинктов считывают движения друг друга.
Разделитесь — и станете для них четырьмя одиночными мишенями.
Мы двинулись в лес цепочкой, в шахматном порядке. Санёк за мной. Игорёк за ним. Витёк замыкающий. Земля вокруг была сухой, прошлогодние листья предательски хрустели под берцами, как бы аккуратно мы ни ступали. Мне это не нравилось. Лишний шум скрывает чужое приближение.
Пятно снова мелькнуло на гребне. Витёк подался вперед:
— Мы его спугнули, уходит.
— Оно просто даёт нам на себя полюбоваться, — процедил я.
Силуэт быстро скрылся за густым ельником.
— Потерял, — с легкой паникой в голосе шепнул Санёк.
Я забрал тепловик и сменил угол обзора. На экране вспыхнули два новых пятна. Одно слева. Другое справа.
— Стоять, — скомандовал я.
Но Витёк уже сделал шаг вперёд.
— Он уходит.
— Нет, — сказал я. — Нас растягивают.
Первое пятно снова появилось впереди и сорвалось в бег прямо по гребню холма, теперь отлично видимое в лунном свете. Высокое. Худое. Быстрое. Витёк вскинул ружье и сделал ещё шаг к нему. Пятно слева вдруг резко ускорилось.
— Слева! — заорал Санёк.
Из-за поваленного ствола вылетела огромная туша и рванула прямо на Витька. Он еле успел повернуться, когда тварь влетела ему в грудь и впечатала спиной в сосну. Игорёк выстрелил и промазал. Волк клацнул зубами у предплечья Витька, порвал куртку, но до плоти не достал.
Третье пятно за спиной вспыхнуло ярче. «Приманка» на хребте перестала убегать. Развернулась. Теперь все трое уставились на нас.
— Спина к спине! — гаркнул я.
Мы сбились в круг. Вот в чем разница между тем, чтобы выжить или тем, чтобы сдохнуть, когда имеешь дело со стаей оборотней. Ты не бросаешься сломя голову в вдогонку. Не пытаешься их преследовать. Ты держишь оборону и ты заставляешь их переть на твои стволы.
Левый снова прыгнул. Я вдарил ему в плечевой сустав. Картечь вырвала кусок мяса, тварь крутануло в воздухе, но она не упала. Санёк развернулся и выстрелил вправо, полоснув второго по ребрам. Тот покачнулся и озлобленно зарычал. Оборотень на холме выдал длинный, протяжный вой. И это не были эмоции.
Это был зов!
Раненая тварь слева снова попёрла на таран, даже не думая отступать. Витёк, наконец, очухался, поймал её на мушку и вырвал кусок из бочины. Третий волчара рванул с холма вниз. Стремительно несся на нас. Я почувствовал, как дрожит земля, ещё до того, как четко его разглядел.
— На землю! — крикнул я.
Санёк упал на колено и выстрелил снизу вверх, когда тварь перемахнула через упавшую ветку в прыжке. Заряд распорол ей брюхо. Оборотень не долетел до нас, тяжело рухнул на землю и покатился по сухой листве.
Игорёк сунулся влево, чтобы добить первого подранка.
— Не отходить! — заорал я.
Но было поздно. Игорёк сделал два шага вперед ради удобной позиции, и волк справа моментально воспользовался брешью. Он влетел в Игоря сбоку и вмял его в грязь. Я выстрелил почти в упор, засадив заряд твари прямо за ухо. Хрустнул череп, и туша безвольно обвалилась на ноги Игорька.
Третий волк — тот, которого подстрелил в воздухе Санёк, — уже скреб когтями, поднимаясь на ноги. Он не пытался сбежать. Он перестраивался. Витёк, у которого из неглубокой царапины на руке сочилась кровь, вскинул ружье и высадил два патрона подряд. Первый мимо. Второй прямо по центру груди. Волк пошатнулся, но устоял.
Полнолуние. Под полной луной у них напрочь отрубается болевой шок.
Я шагнул вперед, уперся ногами в землю и стал ждать прыжка. И, как я и надеялся, он кинулся на меня. Башка опущена. Лапы раскинуты в стороны. Я прицелился прямо в пасть и нажал на спуск. Серебро пробило верхнюю челюсть и вышло из затылка. Тело сложилось пополам и по инерции проехалось по земле, остановившись в трех метрах от моих сапог.
На лес снова рухнула тишина. Запыхавшийся Витёк как рыба хватал ртом воздух. Игорёк со стоном перевернулся на бок. Санёк водил тепловиком по кустам, его руки ходили ходуном.
— Есть ещё? — выдавил из себя он.
Я оглядел лесополосу. Пусто. Только остаточное тепло от трех трупов. Игорёк кое-как поднялся на ноги, форма изгваздана в грязи и крови.
— Если бы мы разделились...
— Нас бы уже доедали, — отрезал я.
Санек посмотрел на мертвого оборотня у своих ног.
— Они что, использовали приманку?
— Да.
Витек утер кровь с предплечья.
— Я думал, мы их в кольцо возьмём.
— Стаю не взять в кольцо, — сказал я. — На стаю не охотятся, только — выживают.
Он понимающе посмотрел на меня уже без прежней борзости. Мы просто стояли под лунным светом и смотрели перед собой. Правило №3 предельно простое. Ты не ходишь на охоту один, когда луна полная. Потому что пока ты думаешь, что выслеживаешь одного, ты уже стоишь в центре кольца стаи. И эти кольца сжимаются очень быстро.
***
Правило №4: Не все из них конченые. Не завали по ошибке нормального.
В большинстве своем оборотни — это машины для убийства. Тут без особых иллюзий. Большинству плевать на ваш забор и границу вашего участка. Плевать на ваши чувства. Они убивают всё то, что движется, и если оно меньше и слабее их — они это непременно жрут.
Но раз в пятилетку попадается кто-то, кто ни на кого не пытается охотиться. И если ты случайно пустишь в расход такого — ты не просто совершишь ошибку. Ты наживешь себе, в прямом смысле, кармический геморрой, который будет аукаться тебе много-много лет.
Вызов поступил из СНТ «Урожай», прямо перед закатом. Пара дачников-пенсионеров под шестьдесят сообщила о «гигантском монстре», шарящемся у них на участке. Мужик по телефону испуганно заикался и клялся, что оно стоит на двух ногах и держит в руках что-то длинное и острое. От таких вводных пульс подскакивает мгновенно. Длинное и острое значит оружие.
Мы с Саньком подкатили к их участку и заглушили мотор. Типовой дачный домик, за ним — огородик. Деревянные колышки для помидоров, свежевскопанная земля, штабель мешков с удобрениями у сарая. Дед с трясущимися от ужаса конечностями встретил нас на крыльце.
— Здоровенный такой, — бормотал он. — Стоит прям на грядках.
— На кого-то нападал? — спросил я.
— Да не, — мотнул головой дед. — Он там это... копает.
— Копает? — переспросил Санек.
— Ну да, будто прячет что-то, закапывает, — добавил дед.
Мы с Саньком удивлённо переглянулись, обошли дом и замерли у штакетника. Я погасил фонарик и дал глазам привыкнуть к сумеркам. Вот он. Полноценный оборотень. Широченные плечи, густая шерсть вдоль хребта. Стоит над свежей бороздой. А в лапах — что-то длинное. Санек вскинул ствол.
— Обожди, — тихо сказал я.
Тварь наклонилась и с силой вогнала металлическую штуковину в землю. Вжик. Поднял. Вжик. Я приложился к тепловику и осмотрел двор. Одно тепловое пятно. Никакой агрессии не проявляет, только методично что-то роет.
Металл блеснул в остатках закатного солнца. Да это же совковая лопата.
— Идеальный момент. Дайте я его сниму, — нетерпеливо зашептал Санёк.
Тварь перестала копать и медленно повернула башку в нашу сторону. Жёлтые глаза блеснули в полутьме. Он выпрямился во весь свой рост, всё ещё держа лопату. Санёк потянул спуск.
— Не смей!, — рыкнул я.
Оборотень смотрел на нас с секунду. А потом вдруг заговорил.
— Я нормальный, придурки.
— ...Чё? — Санек чуть ствол не уронил от неожиданности.
Оборотень перехватил лопату поудобнее и недовольно скривился:
— Я просто помидоры сажаю.
В его голосе — ни капли присущего волкам рычания. Только чисто мужицкое раздражение. Я слегка опустил дробовик.
— Бывает, — сказал я.
Оборотень попялился на нас еще с полминуты, потом отвернулся к грядкам. И снова вогнал лопату в чернозем. Вжик. Тормознул и бросил через плечо:
— Увидят шерсть — и сразу де с катушек слетают, придурки.
И продолжил копать. Санёк медленно, неуверенно опустил ружье. Мы постояли так ещё несколько секунд.
Тварь выпрямилась, брезгливо счистила налипшую землю с когтя об штанину, закинула лопату на плечо и пошла к краю участка.
— Даже воздухом лунным подышать нельзя, чтоб какой-нибудь мудак с ружьем не приперся... — бубнил оборотень, потрясая в нашу сторону мохнатым кулаком.
А потом просто растворился в лесополосе.
Санёк шумно выдохнул.
— Мы ж его чуть не грохнули.
— Угу, — кивнул я.
— Он что с лопатой был... — всё никак не мог успокоиться Санек, глядя в темноту леса. — А если б мы его вальнули?
— Скажи спасибо, что не вальнули.
Большинство из них, конечно, злобные твари. Но раз в сто лет попадается тот, кому просто нужно, чтобы от него отвалили. Правило №4 нужно для того, чтобы ты понимал: твоя работа — не валить всё, у чего есть клыки и шерсть. Твоя работа — валить тех, кто этого заслуживает.
***
Правило №5: Если видишь, как двое грызутся — стой и не отсвечивай.
Ты никогда не лезешь в разборки между ними. И ты никогда не «пользуешься моментом». Ты не подходишь поближе, чтобы выцелить чью-нибудь башку. Ты просто отваливаешь. Вы же не полезете разнимать двух бешеных алабаев, которые рвут друг друга на пустыре?
Мы усвоили этот урок у заброшенных гаражей за промзоной, через три дня после того замеса в тайге.
Вызов поступил в час ночи. Пара местных позвонила в дежурку и пожаловалась, что у старых боксов грызутся «какие-то здоровенные собаки». Один из звонивших сказал, что звук такой, будто два КАМАЗа таранят лоб в лоб. И он оказался чертовски прав.
Мы с Саньком заехали на асфальт и погасили фары задолго до того, как приблизились к забору из рабицы. Ярко светила луна, отбрасывая резкие тени на ряды ржавых ворот.
Мы услышали их раньше, чем увидели. Утробный рык. Потом удар. Где-то в темноте со скрежетом помялся металл.
— Это явно не один, — шепнул Санёк.
Мы как рыси крались вдоль забора и нашли дыру. Вырванная огромным клочком сетка. Я поднял тепловик. Два тепловых пятна. Оба просто гигантские. Они сошлись в рукопашную.
Один впечатал второго в ворота гаража так, что металл прогнулся внутрь. Второй извернулся, вгрызся первому в плечо и поволок его юзом по асфальту. Никакого жалобного воя. Только размашистые стуки огромных туш о металл. Санёк подался вперед.
— Им не до нас, — остановил его я.
Волчары покатились по земле, оставляя когтями борозды в старом асфальте. Тот, что оказался сверху, вбил свое предплечье второму прямо в глотку. Нижний ударил задними лапами, и они вдвоем влетели в гору какого-то строительного мусора. Доски и куски бетона разлетелись в разные стороны.
Санёк перенес вес на рабочую ногу:
— Если мы сначала снимем доминанта...
— Сдай назад, — отрезал я.
Он посмотрел на меня так, будто я упускаю верняк.
В этом и кроется ловушка. Когда два оборотня сцепились, это означает только одно — замес за статус. Тот, кто победит, уйдет отсюда сильнее и злее. И если ты влезешь в этот процесс сейчас помешав им, они оба тут же переключатся на тебя. И будут в десять раз опаснее.
Один из волков вырвался и тяжело дыша отшатнулся назад. Второй не дал ему ни секунды на передышку, сразу бросившись следом. Они снова сцепились. Земля дрогнула под нашими ботинками.
Санёк сделал осторожный шаг вперед, прямо в прореху в заборе. Я ухватил его за разгрузку и дернул на себя с такой силой, что он чуть не упал.
— Я сказал же, не суйся туда.
— Они же вот они, на ладони!
— Влезешь — они оба порвут нас на куски, — процедил я.
И словно в подтверждение моих слов, более крупный волк замер прямо в замахе и поднял башку. Потянул носом воздух. Мелкий вывернулся и снова бросился на него, но здоровяк уже не смотрел на соперника. Его желтые глаза уставились на забор. Прямо на нас.
— Назад, — скомандовал я.
Мы отступили на пять шагов скрывшись в тени. Здоровяк отмахнулся от мелкого, как от назойливой мухи, и сделал два медленных шага в нашу сторону. Мелкий снова налетел сзади и всадил клыки ему в бедро. Крупный взревел, развернулся и так впечатал мелкого в гаражные ворота, что тот жалобно заскулил.
Это нас и спасло. Если бы мелкий не влез снова, здоровяк снес бы забор вместе с нами.
Санек часто-часто задышал. Нога мелкого волка выгнулась под весом противника. Здоровяк сомкнул челюсти на его горле и придавил к асфальту. В таких драках всегда есть момент, когда битва превращается в казнь. Ты прямо видишь, как тело постепенно перестаёт сопротивлятся. Здоровяк дернул башкой один раз. И мелкий тут же обмяк.
На гаражи опустилась внезапная тишина. Победитель медленно поднял голову. По груди текла черная в свете луны кровь. Один глаз наполовину заплыл. Бока тяжело вздымались. Он повернулся к забору и уставился на нас.
И вот тут новички снова лажают. Они думают, что драка вымотала тварь. Ни хрена подобного! Она ещё и убрала конкурента за лишний кусок мяса. Волк сделал шаг вперед. Потом ещё один. Он принимал решение.
Я вскинул ствол, но остался за забором. Санёк поднял ружье.
— Жди, — шепнул ему я.
Волк сделал ещё три шага, оставив труп конкурента позади. Опустил голову и издал низкое рычание. Если бы мы стояли на пару метров ближе, он бы сожрал эту дистанцию раньше, чем мы успели бы дослать патрон. Он припал к земле. Решение напасть было принято.
Я выстрелил первым.
Пуля ударила высоко в грудь. Тварь пошатнулась, но инерция потащила её вперед. Санек выстрелил долей секунды позже, распоров нижние ребра. Оборотень рванул на нас. Но не по прямой. Он заметался: влево, вправо, выискивая ту самую дыру в сетке. Я сделал шаг вбок, открывая линию огня, и ударил ещё раз — прямо в оскаленную пасть. Картечь разнесла верхнюю челюсть. Туша влетела в рабицу с такой силой, что забор жалобно зазвенел и прогнулся.
Санёк всадил последний заряд ему в шею. Тело сползло по сетке вниз и замерло.
Мы подержали их на мушке ещё добрых десять секунд. Никакого движения. Мертвы. На тепловике ничего не меняется.
Только две огромные туши на грязном асфальте.
Санек медленно опустил ствол. Он смотрел сквозь сетку на развороченную землю. На глубокие борозды в асфальте. На смятые гаражные ворота и искореженный труп.
— Они же нас на игнорировали, — хрипло спросил он.
— Ты же не полезешь разнимать двух алабаев, — ответил я. — И к медведям не полезешь. И теперь уж точно не полезешь в разборки оборотней с мыслью, что это твой звездный час.
Санек уставился на мертвого волчару у забора.
— Теперь уж точно, — тихо повторил он.
***
Когда мы уезжали из гаражей, над верхушками деревьев уже занимался рассвет. Сетка-рабица так и осталась прогнутой. Ворота многих боксов были вмяты внутрь, будто по ним прошлись кувалдой. Два тяжелых трупа лежали в нашем кузове, скрытые от посторонних глаз брезентом. К обеду участковый накатает рапорт про стаю диких собак. Вмятины спишут на местную гопоту.
И жизнь пойдет своим чередом.