Записки оптимиста, который видел свет в конце тоннеля и узнал в нём фару локомотива с углём
Знаете, есть такой особый вид меланхолии. Она настигает не тогда, когда ломается любимый чайник, а когда ты вдруг понимаешь, что чайник этот сломался ровно на тридцать третий день после окончания гарантии. И ты сидишь на кухне, смотришь на остывающую спираль, и в голову лезут крамольные мысли: а что, если бы инженеры проектировали вещи не для бухгалтерии, а для жизни?
Я человек по натуре жизнерадостный. Я верю в человечество. Но чем больше я копаюсь в патентах, научных журналах и новостных лентах, тем чаще меня посещает ощущение, что мы живём на гигантском кладбище. На кладбище хороших идей.
Их не убили. Их просто... не заметили. Забыли на полке. Потеряли чертёж. А авторов некоторых, самых настойчивых, отправили в места, где даже самая гениальная мысль быстро переключается на выживание.
Давайте я расскажу вам пару историй. Без надрыва, без шапочек из фольги. Просто как другу. Посидим, выпьем чаю (из обычного чайника, которому уже пять лет, и он, зараза, даже не думает ломаться), и я покажу вам этот призрачный парад.
Пролог, в котором вода становится дороже бензина
Был такой 2008 год. Выходили «Трансформеры», гремел кризис, а японская компания Genepax выкатила на солнышко автомобиль. Красивый, блестящий. И заявила: ему ничего не нужно, кроме воды. Лей, куда хочешь — хоть из лужи, хоть из-под крана. Топливный элемент разлагал H₂O прямо в машине. На одном стакане воды — восемьдесят километров.
Я помню, как читал эту новость и представлял лицо владельца «Лукойла». Сначала он, наверное, поперхнулся утренним кофе. Потом улыбнулся. Потом набрал чей-то номер.
Через год компания Genepax исчезла. Не обанкротилась шумно, не слилась с гигантом. Просто закрылась.
Конечно, инженеры потом скажут, что там были проблемы с ресурсом катализатора и чистотой воды. Но разве это проблема для мира, который умеет строить мосты на век, а чинит их каждую весну? Разве это не решаемо за семнадцать лет? Решаемо. Если бы кому-то нужно было решение.
А до этого был Иван Филимоненко. Советский физик, 1957 год. Он сделал установку, которая брала воду и отдавала тепло. Практически даром. Никакой радиации, ничего опасного. Просто «холодный синтез», как потом назвали это американцы.
Представьте: Москва, оттепель, физик в простом пальто приносит в академию чертежи, где нет ни грамма урана, а тепла — хоть город обогревай. Ему жмут руку. Газеты пишут. А через месяц тот же человек в том же пальто едет в вагоне для пересыльных заключённых на восток. За что? За то, что его разум опередил плановую экономику? За то, что его тепло было слишком даровым для тех, кто торговал углём?
Американский продолжатель его дела, Юджин Малоу, написал книгу «Огонь из воды» в девяносто первом. Послал президенту Клинтону. Клинтон, видимо, был занят Моникой, поэтому книгу не оценил. А через несколько лет мистера Малоу нашли забитым насмерть возле собственного дома. Прямой связи, конечно, не нашли. Полиция списала на ограбление. Бывает.
Можно списать на дурное стечение обстоятельств. Я, как человек жизнерадостный, именно так и делаю первые полторы минуты. А потом задумываюсь: а много ли вы знаете изобретателей, которые предлагали миру дармовую энергию и умерли в возрасте ста лет под звуки фанфар?
Асфальт, который помнит обиды
Выезжая из Москвы в сторону Рязани, всякий раз думаешь: тут бы очень пригодилась доцент Элхам Фини.
В Университете Аризоны сидела эта милая, умная женщина. И придумала добавлять в асфальт масло из водорослей. Обычных таких микроводорослей. И асфальт этот, представьте, не трескался на морозе и умел залечивать свои раны. Сам, как живой. В тестах он восстанавливал форму лучше, чем резина. Положили такую дорогу — и забыли. На тридцать лет.
— Это же прорыв! — воскликнет читатель, если дать ему микрофон.
А дорожный подрядчик, владелец трёх асфальтовых заводов и двух депутатских мандатов, воскликнет совсем другое. Если я построю дорогу навечно, на что я буду жить? На что я буду содержать свою яхту «Анастасия», если ямы кончатся?
В Институте химии Коми, у нас, в России, тоже люди не лыком шиты. Академик Александр Кучин предложил делать бетон из серы. Это отходы нефтянки, которых у нас миллионы тонн. Такой серобетон в разы прочнее, не боится воды и твердеет не за недели, а за часы.
Вы понимаете? Мы можем строить мосты из мусора за один день.
Почему мы этого не делаем? Технари скажут: пары серы вредны, арматура корродирует. Но разве это не решаемо герметизацией и новыми сплавами? Решаемо.
Наверное, цементные короли ещё не допили свой утренний кофе. Им нужно время, чтобы проснуться и заблокировать эту идею. Тихо, интеллигентно, через поправки в строительные нормы. «Не соответствует нормативам», «требует дополнительных испытаний», «битум нам привычнее». Смерть технологии всегда пахнет канцелярией.
Я специально узнавал про судьбу этого серобетона. Один знакомый проектировщик из «Газпрома» (просил не называть имени, коллеги не поймут) шепнул: «Рабочая тема. Даже строили что-то опытное. Но потом пришла бумажка — использовать только проверенные материалы. А сера — она ж непроверенная. Вот и всё». И бумажка, заметьте, пахнет не серой, а обычной офисной пылью.
Вещи, которые мы не хотим менять
Перебирая старую футболку, я поймал себя на мысли: она ведь почти бессмертна. Только в самом плохом смысле этого слова. Хлопок с полиэстером — это бич переработки. Их нельзя просто перетереть обратно в тряпки.
Но в Вирджинии придумали, как быть. Стартап Circ создал химический процесс: давление, вода, температура — и на выходе чистый полимер и чистый хлопок. Снова можно делать одежду.
Patagonia и Zara, которые любят пиариться на экологии, дали им денег. А потом... ничего. Контракты не подписывают.
— Это мускул, к которому бренды не привыкли, — жалуются в Circ.
Переведу с дипломатического на русский: брендам проще купить новую нефть и новый хлопок, чем возиться с переработкой. Это нарушает стройную картину мира, где мы продаём вам новое каждый сезон. А если ваша кофта сделана из старой, вы купите новую только тогда, когда действительно захотите, а не когда старая рассыплется.
А пока корпорации убивают экологичные технологии, в какой-нибудь мастерской в Лагосе из трёх сломанных айфонов собирают один рабочий. Отвёрткой. Без патентов, без грантов. Просто потому, что там нет денег на новый. Жизнь, как всегда, умнее рынка.
Или взять EverDye, парижских гениев. Они красят ткани без нагрева. Обычное окрашивание — это адский процесс, требующий огромных температур. EverDye модифицирует пигмент биополимером, делает его положительно заряженным, и ткань красится при комнатной температуре за секунды. Экономия энергии — колоссальная.
Lacoste и Petit Bateau провели пробные испытания. Похлопали. И разошлись.
Почему? Да потому что производители красильных машин — это мощное лобби. Им не нужны ваши биополимеры, им нужны запчасти к их огромным, прожорливым котлам.
Энергия, которая не платит налогов
В Китае, который давно уже не «поднебесная», а «мировая мастерская», случилось то, от чего у европейских энергетиков начинается тихая паника. Они запустили генератор на сверхкритическом CO₂.
Простите за сложный термин. По-простому: это такая турбина, где вместо воды и пара крутит колёса углекислый газ под бешеным давлением. Она компактнее, мощнее и дешевле паровых монстров Siemens и GE. Особенно это хорошо для солнечных электростанций, где можно собирать энергию даже ночью, используя накопленное тепло.
Китайцы, как прагматичные люди, это строят и внедряют. Американцы и европейцы наблюдают. Их старые турбины, на которых держатся миллиардные контракты, вдруг становятся динозаврами. А динозавры, как мы знаем, имеют привычку вымирать. Но перед вымиранием они обычно очень больно топают ногами и давят всё новое.
То же самое с солнечными панелями LONGi и Trina Solar. Они сделали тандемные перовскитные элементы с коэффициентом полезного действия под 35%. Обычный кремний даёт 25%. Это не эволюция, это революция.
При таком КПД солнечная панель на балконе превращает угольную электростанцию в экономический труп. Зачем мне покупать электричество по пять рублей, если солнце даст мне его по пятьдесят копеек?
Ответ: потому что провода в стене принадлежат не мне. Они принадлежат монополии. И монополия не отдаст свою кормушку просто так. Появятся «сетевые ограничения», «техническая невозможность», «обратные акцизы». Солнце, знаете ли, тоже надо лицензировать.
Цифровой некрополь
Я держу в руках свой смартфон. Красивый, скользкий, как мыло. Если у него разобьётся экран, я поеду в сервис, отдам треть его стоимости и буду ждать. А могло быть иначе.
Был такой проект — Fairphone. И был Project Ara от Google. Идея простая: смартфон как конструктор. Сел аккумулятор — щёлк, поменял. Надоела камера — вставил новую. Разбил экран — отщёлкнул старый, прилепил новый. Никакого клея, никаких сервисов. Срок жизни — десять лет.
Google убил Project Ara тихо, без лишнего шума. Сказали: «Слишком сложно». На самом деле: «Слишком выгодно для потребителя». Fairphone живёт в маргинальной нише для хипстеров и эко-активистов. А весь мир пользуется неразборными моноблоками, потому что так мы покупаем новый телефон раз в два года. Запланированное устаревание — это не ошибка, это особенность. Самая главная особенность рыночной экономики.
Но это всё скучное. Вы про наномедуз слышали?
Учёные из ДВФУ, наши, владивостокские, сделали наномедуз. Это такие структуры из никеля, размером 300 нанометров, похожие на медуз. Каждая такая штука может хранить тысячи бит информации. Скорость записи — километр в секунду (в пересчёте на нанометры, конечно). Энергии потребляет — кот наплакал.
Представляете? Жёсткие диски, флешки, облачные центры обработки данных — всё на свалку. Samsung, WD и Toshiba, наверное, уже заказали билеты во Владивосток. С битами, но не в том смысле. Разработка есть. Патенты, статьи. До коммерции, как водится, «нужны инвестиции». А инвестиции почему-то не идут. Странно, правда?
И в довершение цифрового апокалипсиса — Apple Intelligence. Искусственный интеллект, который работает прямо в телефоне. Не в облаке, не на серверах Amazon, а здесь, в вашем кармане.
Раньше за умные функции нужно было платить ежемесячную подписку. Теперь телефон сам всё считает. Это конец эры софта как услуги. Облачные провайдеры в панике. Они строили гигантские серверные фермы, а тут какой-то чип на архитектуре ARM делает всё на месте. К 2027 году, говорят аналитики, 60% компьютеров будут с такими чипами.
Будет война. Тихая, интеллигентная война, где регулирующие органы вдруг озаботятся «безопасностью персональных данных при локальных вычислениях».
Еда, которой мы не едим
Перекусывая на бегу очередным батончиком, я читаю состав и думаю: а ведь это всё можно было делать иначе. Радикально иначе.
Например, израильтяне из компании Aleph Farms уже который год печатают на биопринтере настоящий стейк. Из клеток коровы, без единой коровы. Никаких пастбищ, никакого метана от стада, никаких гектаров леса под выпас. Просто лаборатория, питательный раствор — и кусок мяса, которому не надо было мычать.
В 2024 году им дали разрешение в Израиле. В других странах — тишина. Американское FDA мнётся, Европа задумчиво чешет репу.
Почему? Потому что мясной лоббист — это не просто дядька в ковбойской шляпе. Это тысячи фермеров, это комбикормовые заводы, это логистика с холодильниками, это монстр, который кормит банки. Если завтра мясо можно будет выращивать в городе, в подвале любого дома, рухнет вся сельская экономика. Кто будет брать кредиты на покупку тракторов, если трактор не нужен?
Или взять вертикальные фермы. Есть такая компания — Bowery Farming в Штатах. Они выращивают салат и зелень прямо в небоскребах, на гидропонике, со светодиодами. Воды тратят на 95% меньше, чем в поле. Урожай — круглый год. Никакой химии, никакой зависимости от погоды. Красота.
Салат этот продаётся в дорогих супермаркетах. Но массовым он не становится. Почему? Да потому что агрохолдинги, которые десятилетиями вкладывались в землю, в технику, в удобрения, — они не хотят, чтобы еда росла в ящиках. Им нужно, чтобы она росла в их полях. Им нужны субсидии на гектары, а не на кубометры.
Мы могли бы кормить города, не выходя за городскую черту. Но мы продолжаем везти помидоры за три тыщи километров, сжигая солярку, потому что кто-то когда-то вложился в солярку.
Голос из пустоты
И последнее. Самое красивое.
SpaceX и T-Mobile в начале 2025 года получили разрешение и тестируют прямую спутниковую связь с обычными смартфонами. Без специальных антенн, без толстых трубок. Обычный айфон ловит сигнал со спутников Starlink. Сначала сообщения. Потом голос. Потом интернет. А потом, глядишь, и реклама прилетит прямо со спутника.
«Абонент, вы находитесь в зоне покрытия созвездия Лебедя. Ваш тарифный план "Галактический" предполагает просмотр 30 секунд рекламы перед отправкой мысли».
Шучу. Хотя, зная их, — не шучу.
Вы понимаете, что это значит? Это значит, что вышки сотовой связи становятся архаизмом. Как ветряные мельницы. Роуминг, приносящий операторам десятки миллиардов, умирает на месте. Кабель до дома становится не нужен. Зачем мне «Ростелеком», если у меня есть небо?
Аналитики, говорят, в панике. Акции телекомов штормит. Но вышки уже стоят. Инвестиции в них сделаны. Люди, которые владеют этими вышками, не хотят просто так взять и выбросить их на свалку. Они будут драться. Они скажут: «Частоты заняты», «Это угрожает национальной безопасности», «Спутники упадут нам на головы».
Они будут правы по-своему. Потому что если завтра связь станет бесплатной и вездесущей, рухнет не только сектор телекома. Рухнет вся индустрия контроля. Ведь когда у каждого есть связь из космоса, отключить интернет в отдельно взятом регионе уже не получится.
А это, согласитесь, уже не коммерция. Это политика.
Эпилог. Вместо благодарности
Я сижу на кухне, чай давно остыл.
У меня есть дороги, которые не надо латать. Телефоны, которые живут десять лет. Энергия из воды, солнца и мусора. Связь из космоса. Память размером с пылинку, хранящая библиотеки. И еда, выращенная в соседней комнате.
Почему этого нет у меня в доме?
Я не буду кричать про заговор. Заговор — это слишком просто, слишком театрально. Это не чёрная комната с дюжиной злодеев в смокингах. Это система. Это инерция. Это триллионы долларов, вложенные в старые рельсы. Это города, построенные вокруг угольных разрезов. Это рабочие места, которые исчезнут, если завтра мы перейдём на термояд.
Перестроить всё — значит признать, что десятилетиями умнейшие люди мира вкладывались в то, что завтра станет хламом. Никто не признаёт свою жизнь ошибкой добровольно.
Поэтому прогресс идёт не туда, где он нужнее, а туда, где он безопаснее для вложенного капитала. Технологии, которые могли бы нас спасти, не умирают. Они просто лежат в патентных бюро, тихо дожидаясь, пока старые хозяева не уйдут на покой.
Или пока не случится что-то, что сделает старые рельсы совсем уж бессмысленными.
Я оптимист. Я верю, что когда-нибудь это случится. Может быть, когда нефть кончится. Или когда терпение кончится у нас.
Я выхожу на балкон, смотрю на свою старую газовую трубу. По ней идет угольный метан. Где-то в Китае уже крутится турбина на углекислом газе, а в Израиле печатается мясо без мяса. А здесь, у меня, газ горит синим пламенем, и я иду платить за него по счетчику. Жужжит только холодильник. В нем — обычная колбаса из обычной свиньи, которая ела обычный комбикорм. Мир замер. Или это я замер?
Я смотрю в окно. Там, за стеклом, горит фонарь. В его свете — нити дождя. Где-то там, на орбите, пролетает спутник, готовый дать мне связь. А я смотрю на этот фонарь и думаю: его лампочку изобрёл Эдисон больше ста лет назад. И она всё ещё работает. А те, кто придумал, как согреть дом стаканом воды, уже мертвы. Или молчат.
Прогресс похоронен, но копальщики ещё не устали. Завтра они придут за новыми идеями. Надо спешить. Надо успеть записать эту мысль, пока чайник снова не вскипел.
А пока — выпьем чаю. Из обычного чайника. Который, кстати, пора бы уже выбросить, но он всё работает и работает. Зараза. Как и мы с вами.
Вот вам и весь прогресс.
Чтобы не пропустить новые записки оптимиста, подписывайтесь на канал:
Здесь мы говорим о том, что скрыто за заголовками новостей, и ищем свет в конце тоннеля — даже если это фара локомотива.
Ставьте лайк, если хоть одна из этих идей заставила вас задуматься.
Делитесь статьёй с теми, кто ещё не разучился мечтать о настоящем будущем.
Пишите в комментариях: какую технологию, по-вашему, похоронили зря? Или, может быть, не всё так печально?
Жду вас в эфире