— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — сказала Нина, не глядя на меня. — Это две разные вещи.
— Прекрасно понимаю, — ответила я. — И именно поэтому настаиваю: продаём обе, делим пополам.
— Родители покупали ту квартиру для меня.
— Родители покупали её для себя. На своё имя. Ты об этом забыла?
Нина отвернулась к окну. За стеклом моросил ноябрьский дождь — мелкий, нудный, из тех, что не кончаются часами.
Мы стояли на кухне родительской квартиры в Железнодорожном, где я теперь жила с мужем Сергеем. Та же клетчатая клеёнка на столе, те же занавески в мелкий цветочек, которые мама купила ещё в начале двухтысячных и так ни разу и не поменяла. Здесь всё ещё пахло чем-то родным — не едой, не стиральным порошком, а просто домом. Нашим домом, которого больше нет.
Папа ушёл первым, в феврале. Мама — в мае. Три месяца разницы. Я до сих пор не могу к этому привыкнуть.
Мы со старшей сестрой Ниной никогда особо не ссорились. Разница в два года — она старше — делала нас скорее подругами, чем соперницами. В детстве всё было общее: комнаты, игрушки, даже школьные учебники передавались от неё ко мне с пометками на полях. Потом она поступила в педагогический в Рязани, я — в торговый в Москве, и мы разъехались. Встречались на праздниках, созванивались по выходным.
Когда я поступила — родители выдохнули, но и занервничали. Снимать жильё в Москве дорого, ездить из Железнодорожного каждый день — это почти два часа туда и столько же обратно.
— Ничего, потерпишь, — говорила мама Галина Николаевна. — Нина тоже терпела в Рязани, в общежитии.
Я терпела. Четыре года на электричке, потом метро, потом пешком до корпуса. Вставала в шесть, возвращалась в восемь вечера. Зато в выходные спала до десяти и чувствовала себя человеком.
На третьем курсе познакомилась с Сергеем. Он работал в Москве — монтажником вентиляционных систем, зарабатывал неплохо для нашего городка. Мы встречались полтора года, потом поженились.
Примерно тогда же родители приняли решение, о котором я узнала случайно — Нина проболталась по телефону.
— Мама с папой берут ипотеку на квартиру в Рязани. Для меня.
Я помолчала секунду.
— Хорошая новость.
— Ты не рада, что ли?
— Рада за тебя.
Это была правда — наполовину. Другая половина молчала, сжав зубы.
Мама потом объясняла: Нина педагог, зарплата маленькая, снимает угол у чужих людей. Надо помочь. Мы с Сергеем — молодая семья, он зарабатывает, справитесь. Когда встанем на ноги — и вам поможем.
Папа Борис Андреевич добавлял своё:
— Недвижимость — дело надёжное, Света. Не переживай. Вот расплатимся с Нинкиной ипотекой, возьмём вторую — на вас.
Я кивала. Говорила: конечно, всё понимаю. Сергей тоже кивал. Мы копили деньги — методично, по чуть-чуть, откладывая с каждой зарплаты.
Но «вторая ипотека» так и не случилась. У папы нашли проблемы с сердцем, он перешёл на более лёгкую работу с меньшим заработком. Платить сразу два кредита стало невозможно.
— Вы уж сами теперь, — вздыхала мама в трубку. — Вы молодые, сильные. Михаил — мужик крепкий...
— Сергей, мама.
— Ну да, Серёжа. Справитесь.
Справлялись.
Нина в это время жила в Рязани, преподавала в школе, завела роман с каким-то Романом — программистом из местных. Звонила редко, писала ещё реже. Я не обижалась — у каждого своя жизнь.
Потом умер папа. Потом мама.
И нас осталось двое.
— Слушай, давай по-человечески, — сказала Нина, оборачиваясь от окна. — Тебе эта квартира родительская достаётся, мне — рязанская. Поровну.
— Рязань и Железнодорожный — это не поровну.
— Ну и что. Зато без нервотрёпки. Быстро и просто.
— Нина. Я понимаю, что ты устала. Я тоже устала. Но справедливость — это когда продаём обе квартиры и делим деньги напополам. Тогда поровну.
— Ты вообще думаешь, что говоришь? Мне теперь где жить?
— Ты снимаешь с самого начала. Ещё полгода назад говорила, что с Романом переезжаете вместе.
Нина отвела взгляд.
— Роман уехал.
Я не стала переспрашивать. Что-то в её голосе подсказало: здесь лучше промолчать.
Мы пили чай — молча, под монотонный стук дождя по карнизу. За соседней стеной жила тётя Валя, которая знала нас с пелёнок и иногда стучала в стену, если у неё кончался хлеб. Привычный звук, привычный дом. Мне не хотелось отсюда уезжать — ни в какую Москву, ни в какое «новое начало». Но выбора особо не было: с нашими накоплениями и половиной от продажи двух квартир можно было закрыть ипотеку и купить что-то приличное. Без этого — нет.
— Мне нужно подумать, — сказала Нина наконец.
— Хорошо. Я не тороплю.
Она уехала вечером. На прощание обняла меня у подъезда, немного дольше, чем обычно.
Прошло три недели. Нина молчала. Я не звонила — ждала.
Потом позвонила она. Голос был другой — тихий, без привычного напора.
— Света. Мне нужна твоя помощь. Не с квартирой. С другим.
Оказалось, что Роман не просто «уехал». Перед отъездом он прожил у неё в квартире четыре месяца — якобы пока не найдёт своё жильё. За это время у Нины пропала часть накоплений с карты. Небольшая сумма, но всё же.
— Ты уверена, что это он?
— Я не уверена ни в чём. Но совпадение слишком точное.
— В полицию ходила?
— Нет. Он... он сказал, что я ничего не докажу. И что лучше мне молчать.
Я выдохнула.
— Ты напишешь заявление. Я поеду с тобой.
— Света...
— Я поеду с тобой, Нина.
Она помолчала.
— Хорошо.
Мы поехали вместе — на следующей неделе, в среду. В отделении нас продержали два часа, заставили заполнить кучу бумаг, несколько раз переспросили одно и то же. Нина держалась, только один раз попросила воды. Я сидела рядом и думала о том, что последние полгода мы провели в каком-то странном противостоянии из-за квадратных метров — а по-настоящему нужны друг другу были именно сейчас, именно здесь, в этом казённом коридоре с пластиковыми стульями.
На обратном пути зашли в кафе — обычная столовая при торговом центре, котлеты и компот.
— Ты злишься на меня? — спросила Нина.
— За что?
— За квартиру. За то, что я тянула.
— Нет.
— Я понимаю, что была неправа. Родители... они любили нас обеих. Просто так получилось, что мне помогли раньше. Это не значит, что больше любили.
Я смотрела в окно. По улице шли люди с пакетами, спешили куда-то, жили своей обычной жизнью.
— Я знаю, — сказала я наконец. — Я давно это знаю. Просто обида — она не спрашивает, когда заходить.
— Мы продадим обе квартиры. Как ты хотела.
— Посмотрим. Сначала разберёмся с твоим делом.
Нина кивнула. Потянулась к кружке — компот был тёплый, почти холодный уже.
— Мама с папой были бы рады, что мы не разругались окончательно.
— Ага. Хотя папа бы обязательно сказал что-нибудь вроде «я же говорил».
Нина фыркнула. Первый раз за весь день.
Дело с Романом рассматривали долго — почти четыре месяца. Доказать кражу так и не удалось: деньги снимались с её карты, куда он теоретически имел доступ как близкий человек. Но угрозы — вот их зафиксировали. Предупреждение он получил.
Нина нашла новую работу — в частной школе, с нормальной зарплатой. Квартиру в Рязани они всё же выставили на продажу, и родительскую в Железнодорожном — тоже.
Я к тому времени уже знала, что беременна. Сергей ходил с видом человека, у которого разом случилось несколько хороших новостей, и не знал, с какой радоваться сначала.
Квартиры продались с разницей в месяц. Деньги поделили пополам — честно, без споров, с бухгалтером и нотариусом, чтобы ни у кого не было вопросов.
Нина купила однушку в Балашихе. Мы с Сергеем закрыли ипотеку на двушку в том же районе — не рядом, но на одной ветке метро.
Иногда она приезжает по выходным. Привозит что-нибудь для малыша — то пинетки, то книжку с картинками. Пьём чай, разговариваем. Иногда молчим.
В один из таких вечеров она сказала:
— Знаешь, что меня в этой истории больше всего удивляет?
— Что?
— Что мы всё равно не разругались. Хотя, казалось, были уже на краю.
Я подумала об этом.
— Может, потому что помнили, кто мы друг другу.
Нина поставила кружку на стол.
— Может быть.
За окном смеркалось. В соседней комнате возился Сергей — что-то собирал из новой мебели, изредка негромко ругался на инструкцию. Обычный вечер. Ничего особенного.
Но именно такие вечера я теперь берегу больше всего.