— Тятя… тятя, не гневайся… согрешила я.
Старый Семен, согнувшийся над квашней в темном закуте людской избы, медленно выпрямился. В руках он все еще сжимал мутовку, но костяшки пальцев побелели. Дочка, Аленка, стояла на пороге, вцепившись в дверной косяк. Платок сбился, открывая спутанные русые волосы, а на щеке, под глазом, багровел сизый кровоподтек.
— Кто? — голос отца был тих и страшен той особенной мужицкой тишиной, что бывает перед грозой.
Аленка молчала, только губы тряслись. Она переступила порог и, не дойдя до лавки, осела на пол, прямо в сор, закрыв лицо руками. Сквозь пальцы полились слезы, перемежаясь с хриплым, надрывным шепотом:
— Барчук… младший… Александр Николаевич. В риге… вечор…
Мутовка с грохотом упала на пол. Семен стоял, глядя сквозь дочь, сквозь бревенчатую стену, туда, где за высоким валом, в каменных палатах, освещенных свечами, сейчас, вероятно, попивали чай господа. Он вспомнил, как этот самый барчук, щеголеватый офицер с холодными глазами, намедни проезжал мимо Аленки, как остановил коня и долго смотрел ей вслед. Тогда Семен отогнал дурную мысль. А зря. Зря.
— Молчи, — вдруг резко, почти спокойно сказал он, поднимаясь и натягивая зипун. — Никому ни слова. Слышь?
— Тятя, ты куда? Тятя, побойся Бога!
Но Семен уже вышел в ночь. Бога он боялся, но в этот час боялся больше другого суда — своего собственного, мужского.
Чтобы понять, как могло такое случиться в богатейшем имении Рузаевка, нужно взглянуть на его хозяев. Николай Еремеевич Струйский, отставной прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка, был фигурой для своего времени примечательной . Взбалмошный, тщеславный и неистовый графоман, он боготворил поэзию и собственное перо. В усадьбе, отстроенной чуть ли не по чертежам самого Растрелли, он устроил тайную типографию, где на дорогой бумаге печатал свои бесчисленные оды, гимны и «эротоиды» . Главной музой и адресатом его восторженных виршей была жена, Александра Петровна, урожденная Озерова .
Ее он величал не иначе как Сапфирой. Для него она была идеалом, сошедшим с небес. В 1772 году знаменитый Федор Рокотов написал их парные портреты . На полотне Александра Петровна предстает загадочной, словно сотканной из дымки — «ее глаза — как два тумана», как напишет о ней поэт Заболоцкий спустя почти два века . Но в жизни за этим туманом скрывался твердый, благоразумный и печальный характер . Она была матерью восемнадцати детей (из которых выжили только восемь) и жила в золотой клетке, пытаясь смягчать бешеный нрав мужа .
А нрав у Николая Еремеевича был тяжел. Отгородившись от мира высоким валом, он сам вершил суд над своими крепостными. Поговаривали, что в подвалах его дома содержались колодники, а провинившихся мужиков пороли нещадно . Держал он для этого особых «молодцов» с увесистыми кулаками. В одном из писем к управляющему во время пугачевского бунта он гневно корил крестьян, сравнивая их с разбойниками и огнем . Он боялся своих холопов, но боязнь эта была замешана на жестокости и презрении. Сыновей же своих, особенно младших, он, занятый стихами и строительством, видимо, не сдерживал, позволяя им чувствовать себя малыми богами посреди безнаказанности.
Александр Николаевич, один из выживших сыновей, унаследовал от отца спесь, но не его поэтический дар . Вернувшись из Петербурга, где он служил в полку, молодой барин скучал в деревне. Скука эта, помноженная на чувство вседозволенности, искала выхода. И находила его в девках на селе, в псарне да в попойках.
Аленка, дочь Семена, была не просто дворовой девкой. Она росла без матери, была тихой, работящей, и отец души в ней не чаял. Для Семена, молчаливого и крепкого мужика, она была единственной отрадой. Когда Александр Николаевич заприметил ее, Семен попытался укрыть дочь, не пускать на барский двор. Да разве укреешься?
Вечером того рокового дня Семен нашел ее в риге. И понял старик: мир перевернулся. Не было больше ни Бога, ни царя, ни барина — была только лютая, ледяная пустота внутри и тяжесть в руках.
Наутро в усадьбе никто не заметил ничего странного. Барыня Александра Петровна, по обыкновению, разбирала бумаги в кабинете покойного мужа (Николай Еремеевич к тому времени уже умер, оставив ее управлять имением). Сыновья собрались на охоту. Александр, в новом зеленом кафтане, весело насвистывал, поправляя пистолеты в седельной кобуре. Ему было легко: что какая-то крестьянская девка? Побалует и забудет. Мужик, конечно, может злобу таить, да куда он денется? Вексель ему пригрозить неоплатный или в солдаты сдать.
Выехали в поле. День клонился к вечеру. Александр Николаевич, отделившись от братьев, поскакал через овраг к дальней меже, проверить, не потравили ли крестьяне барскую озимь. Солнце слепило глаза. Он прищурился, всматриваясь вдаль. Прямо на дороге стоял мужик.
— Эй, холоп! Чего стал? Дорогу! — крикнул Александр, натягивая поводья.
Мужик не сдвинулся. Он стоял, сжимая в руке топор, насаженный на долгое топорище. Это был Семен.
— Ты что, оглох, Семка? — барин узнал его и нахмурился. Сердце его кольнуло недоброе предчувствие. — Поди прочь, говорю!
Семен шагнул к лошади. Конь всхрапнул и попятился.
— За дочку, — глухо, словно из-под земли, проговорил Семен. — За кровь мою. Ответишь, боярин.
— Пошел вон, холоп! Запорю! — Александр рванул пистолет из кобуры, но пальцы, непривычные к спешке, соскользнули.
Семен взмахнул топором. Удар пришелся коню по крупу. Животное взвилось на дыбы, сбрасывая седока. Александр Николаевич тяжело рухнул на землю, ударившись головой о межу. Он попытался подняться, но Семен уже стоял над ним. В глазах старика не было ни ненависти, ни страха — только пустота и исполнение долга.
— Не бей… деньгами… отпущу на волю… — зашептал барин, заслоняясь рукой. Но руку отрубили вместе с мольбой.
Топор поднялся и опустился. Один раз, второй... Тело дернулось и затихло, голова отделилась от туловища, залив кровью молодую озимь .
Семен постоял над телом, вытер лезвие о траву, бросил топор и не спеша, не прячась, пошел прочь. Конь, весь в мыле, с кровавой раной на крупе, прискакал в усадьбу один, волоча поводья .
В Рузаевке поднялся переполох. Послали верховых. Нашли барина в поле с отрубленной головой. Александра Петровна, узнав о случившемся, не упала в обморок — она была крепче, чем казалась . Выслушав сбивчивые доклады, она приказала молчать и не творить самосуд. Убийцу, Семена, взяли тут же — он и не думал бежать, стоял у своего двора, глядя в небо.
На допросе в земском суде он сказал одно: «За дочь. Обесчестил он ее, погубил. А мне больше терять нечего». Дочь его, Аленку, барыня велела сыскать и привезти в усадьбу. Увидев заплаканную, испуганную девушку с подбитым глазом, Александра Петровна, говорят, долго молчала, глядя на нее из полутьмы своей кареты. А потом велела отвезти ее в дальнюю деревню, к дальней родне, и выдать замуж с приданым, чтобы замять скандал.
История эта страшная и, увы, подлинная. Внучка Натальи Тучковой-Огаревой в своих воспоминаниях описала этот случай, произошедший в голодный год, когда барин запрещал своим крестьянам побираться, но сам не давал хлеба . Двое сыновей Струйского печально кончили: один был сослан в Сибирь за убийство дворового человека, другой, Александр, был убит крестьянином . Топор правосудия, пусть и мужицкого, слепого и страшного, опустился на голову того, кто забыл, что над ним тоже есть Суд.
Что до Александры Петровны, она пережила и мужа, и этого сына на долгие годы, скончавшись глубокой старухой в 1840-м . Она сохранила в неприкосновенности кабинет своего «безумного» супруга-поэта . А мы знаем ее теперь совсем другой — не строгой помещицей, которой пришлось хоронить убитого сына, а той загадочной, смотрящей «из тьмы былого» красавицей с портрета Рокотова . Глаза, полные тумана, за которым скрывается трагедия целой эпохи.