— Мамочка, ну ты же понимаешь — нас четверо, а домик маленький. Тебе одной в городе лучше будет!
Валентина Семёновна поставила чашку на стол так, что чай плеснул на скатерть.
— Лучше. Значит, лучше.
Дочь — Ирочка, тридцать два года, маникюр свежий, глаза в телефон — не подняла взгляда.
— Ну мама, не драматизируй. Мы же не бросаем тебя. Просто... сезон короткий, сама понимаешь. Надо успеть.
— Успеть. Угу.
За окном — Черноморск, июль, жара липкая как смола. Гостевой дом Валентины Семёновны стоял в ста метрах от пляжа. Три комнаты, веранда с виноградом, летний душ. Тридцать лет она его строила — сначала с мужем, потом одна, после того как Геннадий ушёл к молодой кассирше из «Пятёрочки».
Ирочка приехала в мае — с мужем Стасиком, двумя детьми и свекровью Людмилой Аркадьевной, которая сразу заняла лучшую комнату и повесила на дверь табличку «Не беспокоить».
— Мы заплатим, — сказала тогда Ирочка. — Как договаривались.
Договаривались на пятнадцать тысяч в месяц. Вместо тридцати пяти, которые Валентина Семёновна брала с чужих людей.
— Ты же мама, — объяснила Ирочка тогда. — Зачем с родных?
Июль. Дом забит под завязку. Чужих постояльцев — ни одного. Денег — ноль. Стасик объяснил три дня назад, что пятнадцати тысяч пока нет, будут в конце августа.
— Конец августа! — Валентина Семёновна тогда даже не нашлась что ответить.
А сейчас Ирочка сидела за её столом, пила её чай и объясняла, что маме лучше в городе.
— Там квартира. Там тихо, — говорила дочь, не отрываясь от телефона. — А тут дети, шум. Тебе же нервы беречь надо.
— Ирина.
— Ну что — Ирина?
— Смотри на меня.
Ирочка подняла глаза. В них не было ни вины, ни смущения. Только лёгкое раздражение — как у человека, которого отвлекли от важного.
— Это мой дом, — сказала Валентина Семёновна. — Я его строила. Своими руками, своими деньгами.
— Мама, никто не спорит!
— Тогда почему ты предлагаешь мне из него уехать?
Ирочка вздохнула — долго, театрально, как вздыхают люди, которые заранее решили, что их не поймут.
— Потому что ты тут лишняя. — Пауза. — Ну, не лишняя, конечно, но... мешаешь. Людмила Аркадьевна говорит, что ты специально гремишь посудой по утрам.
— Я. Гремлю. Посудой. На своей кухне.
— Мам, ну не надо так. Это всего на два месяца.
Валентина Семёновна встала. Подошла к окну. Виноград свисал тяжёлыми гроздьями — она сажала его в девяносто восьмом, когда Ирочке было десять лет. Помнит, как дочь просила разрешения поливать сама, тащила лейку двумя руками, расплёскивала половину на сандалии.
Та девочка и эта — разные люди.
— Значит, собирать вещи? — спросила она не оборачиваясь.
— Ну зачем так ставить вопрос...
— Ирина. Да или нет?
Молчание.
— Стасик уже узнал про автобус. В пять вечера.
Автобус уходил в пять. Было три часа дня.
Валентина Семёновна сидела на своей кровати — последний раз на своей — и смотрела на чемодан. Старый, коричневый, с заклёпками. С ним она ездила на море ещё с Геннадием. Тогда они были на другой стороне — снимали комнатушку у чужой тётки, спали на панцирной сетке, были счастливы.
Людмила Аркадьевна прошла мимо открытой двери, заглянула.
— О, собираетесь уже? Хорошо-хорошо.
И пошла дальше — в лучшую комнату, с видом на море.
С кухни доносился запах жареной картошки. Валентина Семёновна утром купила пять килограммов — на неделю. Теперь Стасик жарил её на её сковородке, насвистывая что-то весёлое.
Телефон молчал. Она ждала — может, Ирочка зайдёт. Скажет: мам, прости, это глупость, никуда не езди. Не зашла.
В половину пятого Валентина Семёновна взяла чемодан, сумку с документами и вышла в коридор. Ирочка стояла у зеркала, красила губы.
— Ну ты чего, обиделась?
— Нет.
— Ну и хорошо. Мы позвоним.
Стасик вынес чемодан на улицу — молча, деловито, будто помогал случайной соседке.
— Автобус вон там, за поворотом, — сказал он и ушёл обратно, не обернувшись.
Калитка щёлкнула.
Квартира в городе встретила духотой и запахом закрытого жилья. Валентина Семёновна открыла окно, села на диван и уставилась в стену.
Пенсия — девять тысяч двести рублей. До следующей — восемнадцать дней. В холодильнике — пачка масла, три яйца, кусок старого сыра.
Она достала телефон. Набрала Ирочку. Занято.
Набрала снова через час. Не берёт.
На третий день позвонила сама подруга Тамара — они дружили с восьмого класса, вместе поступали в педагогический, вместе провожали мужей в армию.
— Валь, ты где? Я в гостевой звоню, там какая-то тётка трубку взяла, говорит, хозяйки нет.
— Я дома, Том.
— Дома? Какого дома, сезон же!
Валентина Семёновна рассказала. Коротко, без слёз — слёзы кончились ещё в автобусе.
Тамара молчала долго.
— Погоди. Они тебя выселили из твоего же дома. Я правильно понимаю?
— Правильно.
— И денег не платят.
— Стасик говорит — в конце августа.
— Стасик! — Тамара произнесла это слово так, что дальше можно было не объяснять. — Валь, слушай меня внимательно. У меня племянница риелтор. Она за неделю найдёт тебе жильцов — нормальных, с деньгами, не родню. Звони Ирке, говори — или платят сейчас, или освобождают комнаты к пятнице.
— Том, это же дочь.
— Дочь! Дочь в пять вечера тебя на автобус посадила. — Пауза. — Валь, добрая ты больно. Всегда была. Геннадий этим пользовался, теперь Ирка пользуется. Доброта — она не для всех, понимаешь?
Валентина Семёновна подошла к окну. Внизу шумел рынок, бабки торговали зеленью, мужик в тельняшке спорил с продавцом арбузов.
Жизнь шла. Без неё.
— Давай номер племянницы, — сказала она наконец.
Ирочка перезвонила сама — в воскресенье утром, весёлая, с морским шумом на фоне.
— Мам, привет! Как ты там?
— Хорошо. Слушай, мне поговорить надо.
— Ой, мам, давай потом, мы на пляж собираемся...
— Ирина. Сядь.
Что-то в голосе остановило. Пауза. Шум моря стал тише.
— Ну что случилось?
— Ничего не случилось. Я звоню сказать, что в пятницу в дом приедут новые постояльцы. Семья из Воронежа, четыре человека. Они берут все три комнаты на август и сентябрь. Полная предоплата.
Тишина. Долгая.
— Что значит — приедут? Мы там живём!
— Жили. Договор аренды я вам не оформляла. Денег не получала. Так что с юридической точки зрения — вы гости. А гостей я вправе попросить.
— Мама! — Голос Ирочки стал другим — резким, высоким. — Ты серьёзно?! Мы семья!
— Семья в пять вечера сажает мать на автобус.
— Да мы же не выгоняли, просто...
— Стасик вынес чемодан. Я запомнила.
— Мам, погоди, не надо горячиться. Мы заплатим! Мы же говорили — в конце августа!
— В конце августа мне не нужно. Мне нужно было в июле, когда у меня в холодильнике три яйца и кусок сыра.
Снова тишина. Потом — приглушённый разговор, Стасик что-то говорил быстро, Ирочка шипела в ответ.
— Мама, подожди. Не делай глупостей. Мы сейчас переведём. Сколько?
— Тридцать пять тысяч. За июль.
— Тридцать пять?! Ты же говорила пятнадцать!
— Я говорила пятнадцать родне. Но родня меня выселила. Теперь вы просто жильцы.
Трубка помолчала. Потом Ирочкин голос — уже не весёлый, не морской, тихий и какой-то севший:
— Мам. Ты правда так с нами?
Валентина Семёновна посмотрела в окно. Рынок внизу гудел, арбузный мужик в тельняшке всё ещё спорил — упрямый попался.
— Ира. Я тридцать лет этот дом держала. Руками, спиной, без отпусков. Ты в нём выросла. — Пауза. — И ты же меня оттуда выставила за ненадобностью.
— Я не выставляла, Людмила Аркадьевна сказала...
— Людмила Аркадьевна. — Валентина Семёновна усмехнулась. — В моём доме чужая тётка решает, где жить моей матери.
Ирочка не ответила.
— Тридцать пять тысяч до завтрашнего вечера. Или пятница, Воронеж, три комнаты. Выбор за тобой.
Она нажала отбой. Руки не дрожали. Это было странно — она ждала, что будут.
Тамара позвонила через десять минут.
— Ну?
— Ждём до завтра.
— Правильно, — сказала Тамара. — Давно пора.
Деньги пришли в eleven вечера. Тридцать пять тысяч, минута в минуту до полуночи. Без комментария, без смайлика. Просто перевод.
Валентина Семёновна посмотрела на уведомление. Положила телефон на стол. Налила себе чаю — нормального, со смородиновым листом, как любила.
Ирочка позвонила на следующий день. Голос — ровный, осторожный.
— Мы перевели.
— Вижу. Спасибо.
— Мам... ты воронежских отменила?
— Отменила.
Выдох на том конце — облегчённый, почти детский. Та самая девочка с лейкой мелькнула где-то на краю — и пропала.
— Людмила Аркадьевна уезжает в среду, — сказала Ирочка тихо. — Она сама решила.
— Хорошо.
— Мам, ты приедешь?
Валентина Семёновна подошла к окну. Рынок внизу сворачивался — торговки убирали зелень, мужик в тельняшке куда-то исчез. День заканчивался.
— Приеду в четверг. Приготовлю комнату.
— Свою?
— Свою.
Пауза.
— Мам, я... прости.
Валентина Семёновна не ответила сразу. Смотрела, как последняя торговка тащит пустые ящики, как голубь садится на край прилавка, как длинная тень ложится поперёк асфальта.
— Ира. Виноград скоро поспеет. Надо успеть собрать, пока осы не добрались.
Ирочка помолчала. Потом — тихо, почти неслышно:
— Я помогу.
Валентина Семёновна допила чай. Поставила чашку на блюдце аккуратно, без стука.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Вот и договорились.