— Нин, там Светлана звонила. Говорит, ещё три тысячи надо докинуть. На венок не хватает.
Нина стояла у плиты и не сразу повернулась. Три тысячи. Она только вчера считала, сколько осталось до зарплаты: девятнадцать дней и четыре с половиной тысячи в кошельке. Алёне нужны колготки — старые расползлись. И тетради заканчиваются.
— Роман, мы же уже давали.
— Давали на памятник. А это на венок. Это другое.
Она всё-таки повернулась. Муж стоял в дверях кухни в рабочей куртке, которую так и не снял, хотя пришёл домой час назад. Смотрел в телефон.
— Хорошо, — сказала Нина. — Только сначала скажи мне, когда мы купим Алёне нормальную обувь. У неё кроссовки с дыркой уже месяц.
— После всего этого купим. Потерпит.
— Ей двенадцать лет, Рома. Она не должна терпеть.
Он убрал телефон в карман и вышел из кухни. Разговор был окончен.
Свекровь Тамара Ивановна ушла в марте 2019 года — тихо, во сне, как и жила. Нина относилась к ней ровно: без особой теплоты, но и без неприязни. Тамара Ивановна держалась независимо, в их с Романом жизнь не лезла, на Алёну смотрела с удовольствием, хотя нянчиться не вызывалась. Нормальная была женщина.
Но после её ухода что-то переключилось в Романе. Он и раньше не был транжирой, деньги считал. Теперь же стал считать так, что Нина чувствовала себя виноватой за каждую лишнюю покупку.
Всё началось со Светланы.
Светлана — сестра Романа, старшая, на пять лет. Жила в соседнем районе, работала в страховой компании. Нина никогда с ней не дружила, но и конфликтов особых не было. Так, здоровались на праздниках, и всё.
После похорон Светлана взяла на себя все организационные дела: кто куда звонит, что заказывает, где покупает. И Роман беспрекословно отдавал ей деньги. Сначала на похороны — ладно, понятно. Потом на поминки. Потом на памятник. Потом оказалось, что памятник нужно доделать — добавить фотографию в медальон, Светлана нашла мастера. Потом огородить. Потом посадить цветы и нужна была специальная рассада.
Нина следила за этим списком и понимала, что конца ему не будет.
В сентябре Алёна пошла в шестой класс. Нина заранее, ещё в августе, попросила Романа отложить деньги на школьные вещи.
— Отложу, — сказал он.
В начале сентября выяснилось, что он перевёл эти деньги Светлане — «временно, она вернёт».
Светлана не вернула. Роман не напоминал.
Нина купила Алёне тетради и ручки сама, из своей зарплаты медсестры, которая в районной поликлинике была такой, что смешно называть. В том месяце они не ели мясо две недели подряд — только куриный бульон и каша. Алёна не жаловалась. Она вообще была терпеливым ребёнком, понимала больше, чем Нина хотела бы.
Однажды вечером Нина нашла дочь за письменным столом. Алёна что-то писала в тетради.
— Уроки? — спросила Нина.
— Нет. Я считаю, сколько мне надо денег на поездку с классом. Нам сказали, что в ноябре едем в областной театр. Восемьсот рублей.
— Хорошо. Возьмём.
— Мама, а у нас есть?
Нина закрыла дверь комнаты и прислонилась к стене в коридоре.
Восемьсот рублей. Её дочь не знала, есть ли у них восемьсот рублей на театр.
В тот вечер Нина ничего не сказала Роману. Но что-то внутри неё встало на место — спокойно и твёрдо, как мебель после переезда.
На следующей неделе позвонила Светлана. Нина взяла трубку сама — Роман был в душе.
— Нин, привет. Рому можно?
— Он занят. Светлан, я хотела спросить. Деньги, которые Рома тебе давал в сентябре, на школу — ты когда вернёшь?
Пауза.
— Ну… я думала, это как вклад в общее. Мы же все вместе маму хоронили.
— Мы все вместе хоронили. Но те деньги были на тетради и учебники нашей дочери. Ей двенадцать лет, Света.
— Нина, ты всегда так всё буквально воспринимаешь.
— Я медсестра. Я привыкла воспринимать буквально. Когда вернёшь?
Светлана положила трубку.
Когда Роман вышел из душа, Нина рассказала ему об этом разговоре. Не скандаля, не повышая голоса. Просто изложила факты: звонила Света, спросила про деньги, Света повесила трубку.
Роман смотрел на неё так, будто она сделала что-то возмутительное.
— Зачем ты так с ней?
— Как — так?
— Ну, требовала. Она же сестра.
— Роман, — сказала Нина, — у нас дочь не знает, есть ли у нас деньги на школьный театр. Восемьсот рублей. Вот то, что есть.
Он ушёл в комнату. Нина осталась на кухне и поставила чайник.
Следующие три дня они почти не разговаривали. Роман ел, уходил на работу, возвращался. Нина работала в своей поликлинике, забирала Алёну из школы, готовила ужин. Жили рядом, как соседи.
На четвёртый день Роман сел напротив неё за кухонный стол.
— Я поговорил со Светой, — сказал он.
— И?
— Она говорит, что ты её обидела.
Нина подняла на него взгляд.
— Рома, меня не интересует, обидела я Свету или нет. Меня интересует одно: наша дочь. Пока ты помогаешь сестре строить мемориал на полкладбища, Алёна ходит в рваных кроссовках и считает деньги на театр. Это не то, как я хочу растить ребёнка.
— Ты преувеличиваешь.
— Хорошо. Пойди спроси у неё сам.
Он не пошёл. Встал, взял куртку и вышел — якобы за сигаретами, хотя бросил курить три года назад.
Вернулся через час. Сел. Молчал.
Нина убирала со стола.
— Я не знал, что она про театр думает, — наконец сказал он.
— Потому что не спрашивал.
Ещё одна пауза.
— Нин. Я понимаю, что перегнул. Просто… после мамы как будто надо было что-то сделать. Что-то большое. Памятник, всё это. Чтобы не казалось, что просто — и всё.
Нина поставила чашки в шкаф.
— Я понимаю, — сказала она. — Но мама ушла. А Алёна здесь. И это важнее любого гранита.
Он кивнул. Не сразу, но кивнул.
В эту пятницу Роман сам отвёз дочь в магазин и купил ей кроссовки. Алёна выбирала долго, примеряла четыре пары, потом пятую, смеялась и просила папу оценить. Он оценивал серьёзно, как эксперт, и говорил: «Эти лучше, подошва потолще». Нина смотрела на них из машины через витрину.
Деньги на театр нашлись в тот же вечер.
Светлана больше не звонила — по крайней мере, с просьбами. Роман сам не предлагал. Нина не спрашивала.
На могиле Тамары Ивановны теперь стоял хороший памятник — не из самых дорогих, но добротный, как и положено. И Роман ездил туда раз в месяц, один, без Светланы.
Однажды Алёна попросила взять её с собой.
— Я хочу знать, где прабабушка лежит, — сказала она просто.
Роман посмотрел на дочь долго, молча. Потом сказал:
— Поедем в воскресенье.
Нина не поехала — работа. Но вечером, когда они вернулись и Алёна рассказывала, что там были красивые цветы и большая берёза рядом, — Нина поняла, что всё правильно. Не у неё. У всех.