— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — сказала Надежда Николаевна, не поднимая глаз от чашки.
Вера поставила пакет с продуктами на табуретку и обернулась. Мать сидела за кухонным столом в своём неизменном тёмном платке, сложив руки на клеёнке. По этой позе — скрещенные пальцы, взгляд в сторону — Вера сразу поняла: что-то случилось. Снова.
— Тётя Люба звонила? — спросила она прямо.
Мать не ответила. Только чуть заметно шевельнула плечом.
Вера выдохнула и принялась разбирать пакет. Крупа, масло, сметана, хлеб. Всё как обычно. Каждую субботу — один и тот же маршрут: магазин, потом сюда, в эту квартиру на третьем этаже панельного дома в Орске. Потом уборка, потом обед, потом разговор. Сегодня разговор начался раньше.
— Они приехали, — сказала наконец мать.
— Кто «они»?
— Костя вышел. Любе теперь с ним невмоготу. Попросилась пожить.
Вера медленно убрала сметану в холодильник и закрыла дверцу. Холодильник был почти пустым — два яйца, остатки гречки в кастрюльке, полбутылки воды.
— Мама, — сказала она. — Ты уже согласилась?
— Ну… недолго же. Пока не устроится.
Вера не стала спорить. Не в первый раз.
Со Светланой они не виделись месяца три — та переехала с мужем за реку, в новый район, жизнь развела. Но в тот день Светлана позвонила сама: оказалась по делам в центре, мимо их старого кафе. Вера приехала на трамвае.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала Светлана, разглядывая подругу. — Хотя нет, врать не буду. Устала ты. Тёмные круги.
— Замечательно, — усмехнулась Вера.
Они взяли кофе. Светлана — ещё и пирожное. Вера — нет.
— Маму всё тянешь?
— Тяну.
— А что случилось-то? Ты в прошлый раз сказала — долги по коммуналке. Закрыли?
— Закрыли. Я закрыла. Всё, что отложили с Андреем на отпуск — туда ушло. Теперь плачу сама каждый месяц. Деньги маме больше не перевожу.
Светлана помолчала.
— Почему?
— Потому что переводила — а в холодильнике пусто. Масла нет, сахара нет. Зато тётя Люба получила на коляску. Ну, на вторую коляску — у Алёнки снова ребёнок должен быть.
— Это которая с Витьком?
— С ним.
Светлана поставила чашку.
— Он же её бил.
— Бил. Кодировали. Снова бьёт. Снова кодируют. Мама считает, что надо дать денег — опять закодировать. Иначе как же, родня же.
— Боже мой.
— Угу. А Костя — это сын тёти Любы — в прошлом месяце вышел. Третий раз. Теперь у мамы живёт тётя Люба, потому что от сына деться некуда, пьёт и скандалит. Мама ей постель постелила в зале. Я узнала случайно — соседка позвонила. Не мама.
— Почему соседка?
— Потому что мама знает, что я скажу. Вот и молчит. Партизанит.
Вера смотрела в окно. По улице шли люди с детьми, кто-то вёл велосипед. Обычный субботний Орск. Ничего не происходит. Просто у неё кончились деньги на отпуск, и мать опять кормит чужую беду.
— Надежда Николаевна всегда была такая? — спросила Светлана осторожно.
— Нет. Вот в этом и штука. Раньше — нет. Она была нормальная. Рациональная. Работала на заводе тридцать лет, деньги считала, в долг не давала без крайней нужды. Я ещё смеялась — с неё не больно много возьмёшь. А три года назад она упала на гололёде — сотрясение, реанимация, сутки без сознания. Встала — и как будто другой человек. Иконы купила, книги, платок. Молится, постится, в церковь каждую неделю. Я не против, правда. Пусть молится. Но вместе с верой пришло это убеждение, что надо отдавать. Всё. Всем. И прежде всего — тёте Любе, потому что та родная, а значит, страждущая по умолчанию.
— А тётя Люба этим пользуется?
— Ещё как. Раньше Надежда Николаевна ей отказывала без колебаний. А теперь — пожалуйста. Мама даже объяснение придумала: грехи молодости отмаливает. Я не знаю, какие там грехи. Обычная жизнь была, как у всех. Но она решила — надо.
Светлана покачала головой.
— И что теперь делать?
— Не знаю, — честно сказала Вера. — Приезжаю каждую субботу. Слежу, чтобы было что поесть. Слежу, чтобы свет не отключили. Андрей молчит, но я вижу — он устал. Мы ипотеку тянем, своих детей планируем, а я каждый месяц затыкаю мамины дыры.
Она замолчала. Пирожное перед ней так и осталось нетронутым.
***
Тётя Люба прожила у Надежды Николаевны почти два месяца. Сначала тихо — помогала по хозяйству, молчала, когда сестра молилась. Потом освоилась. Стала указывать — не так убираешь, не там ставишь, свечи неправильно зажигаешь. Надежда Николаевна терпела. Она умела терпеть.
Костя появился однажды вечером. Звонил в дверь долго, потом колотил кулаком. Мать с тётей не открыли. Вера узнала об этом от той же соседки — Зинаиды Ивановны с четвёртого этажа, которая вызвала полицию.
— Кричал, что все виноваты, — рассказала потом мать. — Что жизнь ему сломали. Что если бы мать за него хлопотала — не сидел бы. А она не хлопотала, вот и виновата. Потом полиция приехала, он ушёл.
— Мама, — сказала тогда Вера. — Хватит.
— Что — хватит?
— Хватит их кормить. Хватит платить. Хватит пускать.
— Это же Люба. Она сестра мне.
— Она взрослый человек. У неё своя голова.
Надежда Николаевна долго молчала. За окном темнело — уже октябрь, темнело рано. На подоконнике стояли иконы, перед одной горела лампадка.
— Я батюшке исповедалась, — сказала она наконец. — Он сказал интересное. Что не всякая помощь — помощь. Что если человек сам не хочет справляться, то сколько ни давай — только мешаешь. Учишь его, что можно не стараться — всё равно дадут.
— И что ты ответила?
— Ничего. Плакала. Думала. Неделю думала.
Пауза.
— Люба уехала вчера, — добавила мать тихо. — Я попросила её собрать вещи. Сказала, что Косте к ней возвращаться не надо, нечего ему тут делать. И что помогать больше не буду. Совсем.
Вера смотрела на мать. Та сидела ровно, руки сложены, взгляд — прямой. Немного виноватый, но твёрдый.
— Как она?
— Обиделась. Сказала, что я предала её. Что Бог не велит бросать родных в беде. Я ответила, что Бог тоже не велит разрушать своё здоровье ради тех, кто ничего не хочет менять. Батюшка так и сказал.
***
Прошло несколько месяцев. Вера снова встретила Светлану — теперь уже специально договорились, в том же кафе.
— Как мама? — спросила Светлана.
— Лучше. Заметно лучше. Пенсию теперь тратит на себя. Оказалось — нормальная пенсия, жить можно. Лекарства купила, пальто новое. Говорит, что впервые за три года спит спокойно. Иконы на месте, ходит в церковь. Только теперь молится за себя, а не за Костину судьбу.
— А тётя Люба?
— Не знаю. Не общаемся. Кредит, говорят, взяли. Ну и ладно.
Светлана помолчала. Потом улыбнулась.
— А ты? Как вы с Андреем?
Вера посмотрела в окно. На улице мела поземка, первый снег — мелкий, несерьёзный. Прохожие поднимали воротники.
— Я беременна, — сказала она.
Светлана ахнула. Вера засмеялась — тихо, но по-настоящему.
— Четырнадцать недель. Мама, конечно, уверена, что это потому, что она ездила к чудотворной иконе в Уфу. Мне не говорит — боится, что не поверю. Но я знаю: она рассказала Зинаиде Ивановне, а та — мне.
— И что ты думаешь?
Вера пожала плечами.
— Думаю, пусть верит. Ей так спокойнее. Мне тоже.
Они сидели в тепле, за запотевшим стеклом кафе, и снег снаружи становился гуще. Надежда Николаевна в эту субботу осталась дома одна — сказала, что не надо приезжать, сама справится. Холодильник у неё теперь полный. Вера проверила в прошлый раз.