Осенью 1929 года Нью-Йорк, по версии газет, превратился в город падающих финансистов. Таблоиды наперебой сообщали о брокерах, которые выстраивались в очередь у подоконников, о телах, усеявших тротуары Уолл-стрит, о прохожих, вынужденных огибать покойников. Уинстон Черчилль, оказавшийся в Нью-Йорке в те самые дни, написал в Daily Telegraph о ночах, испорченных звуком падающих тел под окнами гостиницы. Популярный комик Эдди Кантор шутил, что отели ввели два тарифа: один для ночлега, другой — для прыжка. Уилл Роджерс острил про очереди у лучших карнизов и забронированные места в Ист-Ривер для спекулянтов.
Ничего этого не было. Совсем.
Медицинская служба Нью-Йорка после первого квартала 1930 года опубликовала статистику: самоубийств в последние месяцы 1929 года случилось меньше, чем в тот же период 1928-го. Дж. К. Гэлбрейт в «Великом крахе 1929 года», вышедшем в 1954 году, тщательно разобрал все доступные данные. Картина получилась такая: начиная с «чёрного четверга» 24 октября и до конца декабря из примерно ста случаев самоубийств и попыток в Нью-Йорке лишь четыре можно было хотя бы косвенно связать с крахом биржи. Из этих четырёх двое действительно выпрыгнули из окон на Уолл-стрит. Первой была Хульда Боровски — простой клерк брокерской конторы, 5 ноября. Второй — некий Г. Э. Катлер, владелец торговой компании, выбросившийся из окна адвокатской конторы на той же улице 16 ноября. Оба — Уолл-стрит, никакой связи с банкирами и биржевыми воротилами. Уровень самоубийств в США рос постепенно с 14 на 100 000 населения в 1929-м до 17 на 100 000 к 1934 году, причём на стыке 1929 и 1930 годов статистика зафиксировала заметный спад. Всё с точностью до наоборот.
Но людям не нужна была статистика. Им была нужна картина справедливого возмездия.
Как накачивают пузырь
Чтобы понять, откуда взялась ярость, стоит посмотреть на то, что происходило в предшествующее десятилетие. Двадцатые годы в Америке вошли в историю под именем «ревущих» — и это не преувеличение. Валовой национальный продукт США с 1922 по 1929 год рос в среднем на 4,7 процента ежегодно. Промышленное производство — на 3,1 процента в год. Безработица держалась на уровне 3,7 процента. Автомобили, телефоны, радио — всё это из диковины превращалось в предметы быта. Страна была на подъёме, и фондовый рынок отражал этот подъём — только с коэффициентом умножения, который не имел никакого отношения к реальному положению дел.
Индекс Доу-Джонса с августа 1921 по сентябрь 1929 года вырос в шесть раз: с 63 до 381 пункта. За одни только четыре месяца, с мая по сентябрь 1929 года, он прибавил 20 процентов. В сентябре экономист Йельского университета Ирвинг Фишер торжественно объявил, что акции достигли «постоянно высокого плато». Это было 15 октября 1929 года — за две недели до обвала.
Механизм надувания пузыря был несложен. Брокерские конторы к середине 1920-х открылись для самой широкой публики: кухарки, шофёры и парикмахеры покупали акции вместе с банкирами и промышленниками. Новая система «покупки с маржой» позволяла внести лишь 10 процентов от стоимости бумаги, занять остальные 90 у брокера, а в залог отдать те же купленные акции. К августу 1929 года брокеры ссудили мелким инвесторам больше двух третей номинальной стоимости приобретаемых ими бумаг. Совокупная сумма этих займов превысила 8,5 миллиарда долларов — больше, чем весь объём наличных денег, находившихся в то время в обращении в США. Продавали облигации военных займов, закладывали дома — лишь бы получить ещё денег на акции. Летом 1929 года на марже было куплено около 300 миллионов акций.
Схема работала, пока рынок рос. Стоило ему остановиться — и вся конструкция превращалась в домино.
Четыре дня, которые изменили всё
Рынок перестал расти в сентябре 1929 года. Не рухнул — просто перестал расти и начал нервно дёргаться. Опытные игроки тихо выходили из позиций. Мелкие держатели акций этого не замечали или не хотели замечать.
В четверг, 24 октября, «чёрный четверг», рынок открылся падением на 11 процентов. В первые три минуты торгов сменили владельцев почти три миллиона акций. Биржевые тикеры — механические устройства, печатавшие котировки на бумажной ленте, — отставали от реальных торгов на несколько часов. Брокерские конторы по всей стране были заполнены людьми, смотревшими на цифры, которые уже ничему не соответствовали. Несколько крупных банков во главе с Национальным городским (нынешний Citibank) демонстративно скупили крупные пакеты акций выше рыночной цены — тот же приём применялся во время паники 1907 года. Рынок закрылся в небольшом минусе. Все выдохнули.
В пятницу рынок слегка отыграл. В воскресенье газеты убеждали читателей, что худшее позади. В понедельник, 28 октября, индекс упал ещё на 13 процентов. На следующий день, «чёрный вторник» 29 октября, было продано более 16 миллионов акций — абсолютный рекорд. Доу потерял ещё 12 процентов и закрылся на уровне 198 пунктов. С сентябрьского пика рынок рухнул почти на 50 процентов за два месяца. Акции RCA упали с 505 до 26 долларов. General Electric — с 396 до 210. DuPont — со 217 до 80.
Это был не конец. Это было только начало. Рынок продолжал падать ещё три года — до июля 1932 года, когда индекс достиг дна на отметке 41 пункт. Почти на 90 процентов ниже пика. К своим довоенным высотам Доу-Джонс вернётся лишь в ноябре 1954 года.
Те, кто не пострадал
Вот где настоящий парадокс этой истории. Основные виновники катастрофы в большинстве своём отделались вполне сносно. Владельцы банков, крупные спекулянты, руководители инвестиционных трестов — эти люди потеряли много, но не всё. У них были диверсифицированные активы, загородные поместья, иностранные счета. Многие успели выйти из рынка заблаговременно.
Настоящие потери понесли те самые кухарки и шофёры, которых в 1920-е годы рекламные проспекты брокерских контор убеждали вложить сбережения в акции. Они купили на марже, они не вышли вовремя, они получили маржин-коллы — требования немедленно погасить займы — и обнаружили, что их акции стоят меньше, чем они задолжали брокеру. Итог: сбережения исчезли, на шее висел долг.
К 1933 году в США насчитывалось почти 13 миллионов безработных — четверть всей рабочей силы страны. Заработки тех, кто работу сохранил, упали на 42,5 процента. Между 1930 и 1935 годами около 750 000 фермерских хозяйств исчезли в результате банкротства или изъятия за долги. Девять тысяч из 25 000 американских банков закрылись — вместе со вкладами клиентов. Производительность и цены к 1933 году упали до трети от уровня 1929 года.
Люди, потерявшие дома и сбережения, отлично понимали: кто-то нажился на их доверчивости. И когда газеты стали рассказывать о банкирах, пачками сигавших с небоскрёбов, публика охотно этому верила. Не потому что была глупой — а потому что очень хотела, чтобы это было правдой.
Медиамашина на службе у мести
Миф рос как снежный ком. Черчилль, чей авторитет и литературный талант делали его свидетельства особенно убедительными, писал о финансистах, превращавшихся в «тротуарные украшения» под его окнами — и ни слова о том, что ему лично довелось это видеть. Британские таблоиды специализировались на красочных историях о прохожих, вынужденных перешагивать через тела брокеров. Спрос на такие истории был — предложение немедленно подтянулось.
Механизм здесь прозрачен. Репортёр мог написать про нищих, ночующих в картонных коробках в парках — это было правдой, но читать это было тяжело и бесперспективно. Или можно было написать про богатея, который испугался бедности настолько, что сам себя покарал. Это было утешительно, справедливо и удовлетворяло базовое человеческое чувство, что мировой порядок всё-таки работает. Никто не проверял, никто не требовал имён и адресов. Страна погружалась в депрессию — и буквально, и фигурально.
Примечательно, что статистика уровня самоубийств действительно росла — только не в октябре 1929 года, а позже и постепенно, достигнув 17 на 100 000 к 1934-му. Разорявшиеся сводили счёты с жизнью не в день краха и не в брокерских конторах. Это происходило тихо, спустя месяцы и годы, когда становилось ясно, что работу не найти, долги не отдать, а дом уже описан судебным приставом. Эти люди не давали материал для броских заголовков. Они просто исчезали.
Президент, который ничего не сделал
Реакция властей на происходящее — отдельная глава в учебнике по тому, как не надо управлять экономикой в кризис.
Президент Герберт Гувер, вступивший в должность в начале 1929 года, поначалу реагировал на крах бодрыми заверениями. Он и министр финансов Эндрю Меллон в один голос убеждали страну, что основы экономики «фундаментально прочны» и процветание вот-вот вернётся. Рокфеллер — первый долларовый миллиардер Америки — демонстративно покупал акции, сигнализируя, что умные деньги верят в рынок. Рынок на эти жесты не реагировал.
В 1930 году Гувер подписал тариф Смута-Хоули, резко поднявший пошлины на импортные товары. Другие страны ответили зеркальными мерами. Международная торговля сократилась. Промышленность потеряла рынки сбыта. Безработица продолжала расти. В итоге к 1932 году четверть трудоспособного населения сидела без работы. Гувера на следующих выборах не просто проиграл — его разнесли в щепки: Франклин Рузвельт собрал 57 процентов голосов и 42 штата из 48. Историки в целом сходятся во мнении, что экономическое управление Гувера было худшим в американской истории — что само по себе достижение, если учесть конкуренцию.
Между тем Федеральная резервная система, которая в 1928–1929 годах последовательно поднимала ставки, пытаясь охладить спекулятивный пыл, после краха не нашла ничего лучше, чем продолжать политику жёсткого кредита. Мильтон Фридман и Анна Шварц в «Денежной истории США» (1963) назвали это решение главной причиной того, что обычная рецессия превратилась в десятилетнюю депрессию. Снизив ставки и дав банкам ликвидность в 1930–1931 годах, можно было остановить волну банкротств. Этого сделано не было.
Что осталось на дне
Падение 1929 года оставило после себя несколько устойчивых последствий — помимо мифа о прыгающих финансистах.
Во-первых, оно запустило цепочку, приведшую к власти в Германии Адольфа Гитлера. Германская экономика была завязана на американских займах: когда в 1928 году американский капитал стал уходить обратно на фондовый рынок, поток прекратился. Безработица в Германии к 1932 году достигла почти 30 процентов. Нацистская партия получила питательную среду.
Во-вторых, крах породил реформу финансового регулирования, которую Уолл-стрит в иных обстоятельствах заблокировал бы навсегда. Закон Гласса-Стигалла 1933 года разделил коммерческие и инвестиционные банки. Комиссия по ценным бумагам и биржам получила полномочия регулировать рынок, пресекать инсайдерскую торговлю и манипуляции с ценами. Эти правила просуществуют несколько десятилетий — пока их не начнут постепенно разбирать в 1990-е. Закон Гласса-Стигалла окончательно отменят в 1999 году. В 2008 году выяснится, что это было небезопасно.
В-третьих, опыт Великой депрессии изменил отношение американцев к государству. «Новый курс» Рузвельта с его многочисленными федеральными программами занятости и социальной поддержки был принят с таким облегчением именно потому, что предшествующий опыт наглядно показал: частный рынок в кризис не самовосстанавливается. Это политическое последствие кризиса оказалось не менее долгосрочным, чем экономическое.
Люди, потерявшие в 1929 году дома, сбережения и работу, дожили и до реформ, и до нового подъёма, и до следующей войны, которая, собственно, и вытащила экономику из затяжного кризиса. Что касается банкиров, которых так охотно хоронили газеты, — большинство из них тоже дожили. До весьма преклонного возраста, в большинстве своём.
Откуда берутся мифы
История о падающих биржевиках — не исключение, а правило. Катастрофы такого масштаба всегда обрастают нарративами, которые народ хочет слышать, а не теми, что соответствуют действительности. Нарратив об эпидемии суицидов на Уолл-стрит выполнял совершенно конкретную психологическую функцию: он встраивал хаотичную, бессмысленную катастрофу в понятную схему поэтической справедливости. Виновные наказаны. Мировой порядок восстановлен. Можно идти дальше.
Реальность была, разумеется, устроена иначе. Большинство виновных — те, кто строил финансовые пирамиды на марже, рекламировал акции как гарантированный путь к обогащению, закрывал глаза на очевидную перегретость рынка — благополучно пережили крах и Великую депрессию. Часть из них вернулась на те же позиции после принятия новых правил, которые, что характерно, написали тоже они — только уже в качестве консультантов Конгресса и Белого дома.
Статистика самоубийств в США к 1934 году действительно выросла до 17 на 100 000 человек. Только это были не биржевые спекулянты в дорогих костюмах. Это были фермеры, потерявшие землю, рабочие без работы, пожилые люди, лишившиеся сбережений в рухнувших банках. Люди, которые поверили, что система работает в их интересах тоже. Газеты про них писали значительно меньше.
Миф пережил всех своих участников и до сих пор кочует из статьи в статью, всплывая каждый раз, когда очередной финансовый кризис требует доступного объяснения и простого злодея. Потребность в такой истории никуда не делась. Реальность по-прежнему её не удовлетворяет.